Сына Владимира и Сони окрестили Никитой, Филипп стал восприемником малыша. К ребёнку Владимир относился как-то непонятно. Первый шок от потрясения, которое он испытал, узнав, что сын жив, прошёл. И граф попеременно то впадал в тоску и часами лежал в кабинете, уткнувшись лицом в спинку дивана, то, словно очнувшись, днями просиживал в детской.

Как-то он с тоской признался Филиппу:

— Никак не могу отделаться от мысли, что, если бы не он, Соня была бы жива. Ничего не могу с собой поделать… У меня не получается любить его. Боюсь, это чувство умерло вместе с Соней, и я больше никого и никогда уж полюбить не смогу…

Сентябрь выдался промозглым и ветреным, часто сыпал мелкий, колючий дождь, всё вокруг гляделось серым, унылым. Отчего-то даже золото листвы казалось блёклым и грязным, точно заляпанным и покрытым пылью.

Лизе было тяжко. Она ужасно подурнела, лицо опухло, глаза превратились в узкие щёлки, а кожа вся покрылась гадкими коричневыми пятнами. Лиза даже радовалась, что служба не позволяет Алексею отлучаться из столицы, и он не видит её такой. Самочувствие тоже было так себе: болела спина, ноги отекали, а огромный живот, казалось, не давал дышать. Ночами она почти не спала, пытаясь пристроить непослушное отяжелевшее тело. Появления младенца ждали со дня на день.

Пётр Матвеевич осматривал её по нескольку раз в сутки, щупал пульс, через длинную трубку с огромным раструбом на конце слушал сердцебиение малыша. Элен, уставшая ездить взад-вперёд, окончательно перебралась в Торосово. Филипп тоже жил по большей части здесь.

Хотя Лизе было тяжело ходить, а на распухшие ноги лезли только валенки, Пётр Матвеевич настаивал на ежедневных прогулках. И каждое утро после завтрака Лиза покорно отправлялась вместе с Элен бродить по унылому осеннему саду.

В этот день на улице было как-то особенно мозгло и неуютно. Небо, низкое и серое, покрывали облака. В саду, цепляясь за голые мокрые ветки, висели мутные клочья тумана, так и не рассеявшегося с ночи. Быстро запыхавшись, Лиза присела на скамью под кряжистым мощным дубом. Теперь она часто на ней сидела — ходить далеко не хватало сил. Ржавые, жёсткие, точно жестяные, дубовые листья покрывали скамью и всё вокруг, ступать по ним было мягко, ровно по перине.

— Ты замёрзнешь. — Элен заботливо отёрла скамью, стряхнув лежавшие на ней влажные листья. — Сейчас я принесу что-нибудь, чтобы укрыть тебя.

И она быстро пошла в сторону дома. Лиза задумчиво глядела ей вслед. Сегодня её одолевали воспоминания. Память воскрешала события прошлого лета: Элен, с сияющими глазами бежавшую в беседку на свидание, Соню, относившую письма в дупло старого тополя у дороги… И даже будто бы мелькнула между деревьями грузная фигура гувернантки.

Лиза улыбнулась своим мыслям. Неужто это было всего только год назад?..

Интересно, где нынче Соня? После возвращения Лиза ни разу не видела её. Погруженная в свои ощущения, она мало замечала происходящее вокруг и только теперь вдруг вспомнила про бывшую горничную. Должно быть, тогда, год назад, матушка наказала её, отослала в деревню, а может, и замуж отдала. Нужно разыскать Соню и вернуть в дом!

— Доброго здоровья вам, барыня, — послышалось совсем рядом, и Лиза от неожиданности вздрогнула.

Неподалёку остановилась проходившая мимо кухарка.

— Здравствуй, Манефушка! — Лиза улыбнулась. — Рада видеть тебя.

Женщина низко поклонилась и повернулась, чтобы идти, но Лиза её остановила:

— Манефушка, ты не знаешь, где теперь Соня? Наша горничная. Я давно её не видела.

— Померла она, барыня, — тихо ответила кухарка и промокнула концом платка глаза, враз наполнившиеся слезами.

Лиза погрустнела.

— Отчего?

— Ребёночка рожала.

Лиза вздрогнула:

— Как? Она замуж вышла?

— Кабы так… — Манефа перекрестилась. — Кабы замуж, может, и разродилась бы… А так, наказал её Господь за любодейство. Говорила я ей: погубит он тебя, девка! Да куда там! Разве слушала она меня… Такая любовь у ней была…

— Погоди. — Лиза ничего не поняла из невнятного бормотания, — Соню кто-то соблазнил и бросил?

— С барином она спуталась, — со вздохом пояснила Манефа. — С тем, что из Ожогина. Барыня наша, Царство ей Небесное, замуж за Парфена её отдать хотела, так граф тот прямо из-под венца её и увёз. У себя поселил, она у него, сказывали, барыней жила. Ребёночка прижила, а как рожать стала, так и прибрал её Господь…

— Давно это случилось? — онемевшими губами прошелестела Лиза.

— Да Успенским постом, сразу, как барыню схоронили. Я на отпевание ходила.

— А что ребёнок? Тоже умер?

— Жив мальчишечка. Граф его к себе забрал, говорят, нянек приставил, барчонком растит.

Манефа ушла, а Лиза всё сидела, будто в столбняке. Вернулась Элен с огромным пуховым платком, заботливо укутала её.

— Что с тобой? — Элен заметила её состояние не сразу.

— Ты знала, что Соня умерла?

Элен взглянула испуганно и быстро отвела глаза.

— Знала. Я на похоронах была.

— Отчего мне не рассказали?!

— Расстраивать не хотели. Мы боимся за тебя… — Элен обняла Лизу за плечи, но та вывернулась из объятий и поднялась.

— Почему вы всё время решаете за меня, что мне надобно знать, а чего нет?! — закричала она. — Что ещё вы от меня таите? Я Алёшу два месяца не видела. Может, с ним тоже что-нибудь стряслось, а вы не говорите?!

Она вдруг охнула, согнулась и ухватилась руками за живот. Сильная, резкая боль словно скрутила всю нижнюю часть тела.

— Что такое, Лиза?! — Элен подхватила её под руку.

— Больно… — прошептала Лиза, чувствуя, как мелкие капельки пота выступили на лбу. — Там…

— Идём. — Элен обняла её за талию. — Потихонечку… Малыми шажочками…

Лиза, постояв, сделала несколько шагов. Боль отпустила так же внезапно, как и прихватила. Но не успели они дойти до крыльца, как боль накатила снова. От неё перехватило дух и потемнело в глазах.

— Елечка… — прошептала Лиза, хватая ртом воздух, — а если я тоже? Как Соня… За грехи…

Пробуждение в чужой постели всегда приносило Матвею мучения. Обнаружив себя рядом с Василисой, он испытывал чувство острого омерзения и к себе, и к отвратительной жирной бабе, лежащей рядом. Порой впечатление было таким острым, что он с трудом сдерживал рвоту.

Иначе оказалось сегодня. Проснувшись по многолетней привычке на рассвете, он рассматривал в серебристом утреннем сумраке спавшую рядом женщину. Ничего отвратительного ни в ней, ни в том, что между ними произошло, не было. А было хорошо и спокойно, и сердце Матвея вдруг затопила пронзительная благодарность.

Несмотря на совершенную неискушённость, даром, что детина двадцатитрёхлетний, Матвей понимал, что любви к фрау Феерман не испытывает. Он вообще не знал этого чувства применительно к женщинам.

Лишь однажды, четыре года назад, его посетило нечто похожее на влюблённость. Тогда, вскоре после смерти отца, дядька Афанасий повёз Матвея в гости к своей двоюродной сестре. Видно, надеялся пробудить в родственнице участие к его судьбе.

Не пробудил. Дама была холодна и через пару дней фактически выставила обоих вон. Но за эти два дня Матвей успел влюбиться в её дочь, свою троюродную сестру. В этом чувстве, что он хранил в душе, как иные хранят засушенные розы между страницами любимых книг, было больше романтических мечтаний, чем действительных воспоминаний о строгой большеглазой барышне, с которой тогда познакомился. Но всё же от воспоминаний о ней всякий раз сладко сжималось в груди.

Фрау Феерман завозилась, открыла глаза и по-кошачьи потянулась.

— Давно не спишь?

— Доброе утро, фрау Феерман…

— О боже… — Она закатила глаза. — Маргарета! «Фрау Феерман» я буду, когда сюда войдёт фрау Шефер — моя соседка и главная здешняя сплетница.

Она откинула край перины и легко вскочила, нисколько не смущаясь наготой. Поймав его взгляд, расхохоталась.

— Матис, у тебя вид монашки, увидевшей беса-искусителя.