На дворцовой площади Преображенский полк первым торжественно присягал новой императрице. В чистом утреннем воздухе, звенящем от мороза, далеко разносились слова священной присяги:

«Аз нижеименованный обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом, пред Святым Его Евангелием, что хощу и должен своей природной и истинной Всепресветлейшей, Державнейшей, Великой Государыне, Императрице Елизавете Петровне, Самодержице Всероссийской, и прочая, и прочая, и прочая, и по Ней Её Императорского Величества Высоким законным Наследникам, которые по изволению и Самодержавной Её Императорского Величества власти избраны и определены, и к восприятию Престола удостоены будут, верным, добрым и послушным рабом и подданным быть, и всё к Высокому Её Императорского Величества Самодержавству, силе и власти принадлежащие права и прерогативы узаконенные и впредь узаконяемые, по крайнему разумению, силе и возможности предостерегать и оборонять, и в том во всём живота своего в потребном случае не щадить, и при том по крайней мере стараться споспешествовать всё, что к Её Императорского Величества верной службе и пользе Государственной во всяких случаях касаться может; об ущербе же Её Величества интереса, вреде и убытке, как скоро о том уведаю, не токмо благовременно объявлять, но и всякими мерами отвращать и не допущать тщатися буду; когда же к службе и пользе Её Величества какой тайное дело, или какое б оное ни было, которое приказано мне будет тайно содержать и то содержать в совершенной тайне, и никому не объявлять, кому о том ведать не надлежит и не будет повелено объявлять, и поверенный и положенный на мне чин, как по сей (генеральной, так и по особливой) определённой и от времени до времени Её Императорского Величества именем (от представленных надо мною начальников) определяемых инструкциям, и регламентам и указам, надлежащим образом по совести своей исправлять, и для своей корысти, свойства, дружбы, ни вражды, противно должности своей и присяги не поступать, и таким образом себя весть и поступать, как доброму и верному Её Императорского Величества рабу и подданному благопристойно есть и надлежит. И как я пред Богом и судом Его страшным в том всегда ответ дать могу, как суще мне Господь бог душевно и телесно да поможет. В заключение же сей моей клятвы, целую Слова и Крест Спасителя моего. Аминь[1]».

«Обещаю и клянусь», — повторяли солдаты, и лица их светлели, точно тронутые незримым солнечным лучом.

[1] Исторический текст присяги на верность императрице Елизавете Петровне.

После присяги Пётр велел Алексею и его друзьям ехать за ним и отправился во дворец.

В огромной приёмной возле кабинета императрицы было негде упасть не то что яблоку — плоды гораздо меньшего размера не нашли бы там себе места. Молодые люди скромно притулились в уголке. Вокруг мелькали все те же лица, виденные сегодня в церкви. Стоял взволнованный гул множества голосов, тихих, настойчивых, переходящих в шёпот, и, наоборот, весёлых, победительных. Михаил Воронцов скользнул по Алексею равнодушным взглядом и отвернулся, сделал вид, что не узнал.

Вокруг Разумовского закручивался бурный водоворот, важные господа в мундирах и богатых кафтанах пытались протиснуться к нему, кто-то трогал за локоть, кто-то вкрадчиво шептал в самое ухо, кто-то искательно заглядывал в глаза. Алексей Григорьевич, смущённый и стеснённый столь активным проявлением расположения от вчера ещё незнакомых людей, тоскливо скользил глазами поверх голов.

Заметив Алексея и его спутников, явственно оживился, улыбнулся и попытался протиснуться к ним, но людская круговерть, точно стремнина относила в сторону, не давая продвинуться ни на шаг.

Наконец, он решительно отстранил тучного господина в надушенном парике, настойчиво свистевшего в ухо, и словно пловец через штормовое море пустился к молодым людям.

— Рад видеть вас, господа, — поздоровался Разумовский, «выплыв», наконец, поблизости. — Думал, не проберусь к вам.

Он поочерёдно пожал всем троим руки.

— Тебя не узнать, Алексей Григорьевич, — улыбнулся Алексей.

Разумовский махнул рукой:

— Лиза меня будто куклу обряжает. Танцмейстера приставила, чтоб учил, значит, изящным манерам. — Он скривился, точно отведал заморского фрукта лимония. — А ещё фехтмейстера нанять велела. Смех, да и только! Какой из меня аристократ, прости господи…

— Фехтование — вещь нужная, — не согласился Владимир. — Дозволь, Алексей Григорич, тебе сто́ящего учителя порекомендовать. Да ты его знаешь! Наш француз, Симон де Дилье!

— Точно! — обрадовался Разумовский. — Передай ему, чтоб зашёл на днях.

Высокие ореховые двери распахнулись, в приёмной повисла наполненная жадным ожиданием тишина, и кабинет-секретарь, чуть подержав паузу, оглядел толпу свысока, точно небожитель простых смертных.

— Алексей Григорьевич Разумовский! — объявил он звучно, раскатисто налегая на «р».

Розум вновь быстро пожал всем троим руки, а Алексея крепко стиснул в объятиях:

— Не пропадайте, господа! Заходите ко мне без политесов! Всегда рад видеть вас!

Толпа раздалась, будто Красное море перед Моисеем, и бывший днепровский казак Алёшка Розум вошёл в двери царского кабинета.

Минуло несколько часов, за это время к императрице были приглашены и Воронцов, и Шуваловы, и Грюнштейн, и Шварц, и Лесток, и множество иных людей, Алексею незнакомых. Бестужев вышел из кабинета кавалером ордена Андрея Первозванного и действительным тайным советником. Генералам Румянцеву, Чернышову и Левашову были пожалованы ордена. Разумовский, Шуваловы и Воронцов стали действительными камергерами.

Когда, наконец, двери распахнулись в очередной раз, и придворный чин возвестил: «Господа Алексей Фёдорович Ладыженский, князь Филипп Андреевич Порецкий и граф Владимир Васильевич Вяземский!», друзья не сразу поняли, что вызывают именно их.

Под ревнивые взгляды толпившихся в приёмной, они друг за другом вошли в кабинет императрицы. Остановились посреди комнаты. Елизавета сидела возле бюро в высоком кресле, больше похожем на трон. Именно из этого бюро в памятную ночь Биронова падения Алексей вытащил указ, повелевавший заточить цесаревну в монастырь.

Молодые люди замерли, вытянувшись в струнку. Во все глаза смотрели на Елизавету, узнавая и в то же время не узнавая в этой величественной, роскошной даме ту самую цесаревну, что весело плясала на «ассамблеях», хохотала в ответ на не слишком утончённые солдатские шутки, угощалась солдатскими именинными пирогами и крестила их детей. Ничто не напоминало в гордой красавице, сидевшей перед ними так, точно и теперь на плечах её лежала царская мантия, а на голове сияла императорская корона, ту весёлую улыбчивую кокетку.

В молчании прошла минута. Елизавета тоже глядела на стоя́щих, думая о своём, им неведомом. Наконец, улыбнулась, на мгновение напомнив ту, прежнюю.

— Ну что ж, господа, — заговорила она ласково, — вот всё и свершилось. У меня нынче замечательный день — я раздаю награды и подарки. А сие весьма приятно. Говорите, чем могу отблагодарить вас за верную службу и за кровь, пролитую за меня? — тут она взглянула на Филиппа и улыбнулась лично ему.

— Служить вам далее — лучшее вознаграждение для нас! — ответил Алексей, и все трое почтительно поклонились.

— Таковой награды у вас никто не отнимет, — рассмеялась новоявленная императрица. — Мне надобны преданные люди. Но то воздаяние для души, а мне хочется наградить ещё и натуру. Вы, Алексей Фёдорович, что бы желали получить за вашу службу?

— Верните мне моё честное имя, Ваше Величество, дом, в котором я родился и вырос, и мне будет довольно. — Сердце дрогнуло, и на глаза невольно навернулись слёзы — неужели это всё-таки случилось?..

— Хорошо. Вы не в меру скромны, Алексей Фёдорович. Посему добавлю немного от себя. Об изъятии и уничтожении дела, касающегося вас и вашего отца, и о полном оправдании вас обоих я, разумеется, распоряжусь нынче же. Дом ваш вам возвратят, мой крестник будет записан сержантом в Преображенский полк. Сами вы получите чин поручика и продолжите служить в Преображенском полку под своим настоящим именем. Кроме того, жалую вам имение под Псковом и четыреста душ. Вы довольны, Алексей Фёдорович?