Алексей, живший у Филиппа, каждый день исправно являлся в казармы, слонялся там два-три часа, слушал сплетни и, понимая, что никакой службы всё равно не будет, возвращался обратно.

В воскресенье вечером, уходя из казарм, он столкнулся с Грюнштейном. Возбуждённый, красный, как из бани, Пётр налетел на него и заключил в объятия.

— Пашка! — Глаза его блестели. — Куда вы все запропали?

Алексей понял, что сержант изрядно во хмелю.

— Так экзерциций всё одно нет, — пожал он плечами.

— Да при чём тут экзерциции? — изумился Пётр. — Почему тебя и друго́в твоих во дворце не видно?

— Да нас туда никто вроде и не звал.

— Чудак-человек! — Гвардеец рассмеялся. — Коли ждать, когда позовут, можно и вовсе не дождаться. Скоро начнётся самое приятное — раздача милостей. Тут уж, ежели локтями не поработать, живо ототрут. Надобно на виду быть, чтоб про вас не забыли.

— Ну коли забудут, значит, ничем мы благодарности не заслужили, — спокойно сказал Алексей.

— Глупости болтаешь! — повысил голос Грюнштейн и глянул исподлобья. — Это раньше рядом с Елизаветой только мы с тобой и крутились, а нынче знаешь, сколь вокруг неё лизоблюдов хвостами машет? Легион! Все теперь к трону потянулись поближе, заслуги свои вспомянули и неустанно Её Величеству о них твердят. Даже те, кто с ней прежде через губу здоровался…

— Не привык я милостей выпрашивать, — бросил Алексей резко. — Коли вспомнит Её Величество — хорошо, ну а нет, стало быть, не заслужил. Мне б только дом отцовский вернуть. Как думаешь, может, челобитную подать?

— Вовсе сдурел?! — рявкнул Пётр, лицо его, и без того красное, сделалось свекольным. — Челобитную… твою мать! Завтра в Петропавловском соборе обедня праздничная в честь апостола Андрея Первозванного. Жду вас возле храма перед службой. И только попробуйте не явиться! Вы, сударь, не забыли, что я ваш сержант? Считайте это приказом, отсутствие будет почитаться дезертирством! Всё, свободен!

И, круто развернувшись, Грюнштейн не прощаясь пошёл прочь.

Утром, задолго до начала праздничной литургии, друзья стояли возле Петропавловского собора. Народ стал собираться ещё с ночи, и перед храмом было не протолкнуться.

Некоторое время спустя появился и Пётр во главе гренадерской роты Преображенского полка. Гвардейцы быстро и ловко потеснили народ, освободив проход в церковь и оцепив образовавшееся пространство.

Грюнштейн вытащил троицу из толпы и велел держаться рядом. Ждали царский кортеж.

Уже заблаговестил большой колокол, созывая прихожан, когда к собору подкатил богатый возок, украшенный гербами. Как-то вмиг оказавшись рядом, Грюнштейн с поклоном распахнул дверцу.

Елизавета Петровна, прекрасная, как сама Венера, в распахнутом собольем салопе, под которым виднелось роскошное платье, затканное золотыми цветами и райскими птицами, вышла из кареты. Дождалась спутника, высокого вельможу в богатом кафтане, и об руку с ним медленно двинулась к дверям храма.

— Да здравствует Её Императорское Величество! Да здравствует Елизавета Всероссийская! Виват! — грянула толпа.

Елизавета, расточая улыбки, приближалась. Филипп, Алексей и Владимир, замерев, стояли вдоль коридора, образованного гвардейцами, и смотрели на неё.

В высоком вельможе Алексей с изумлением узнал Разумовского. Казалось, от жадного внимания толпы, приветственных криков, а также от непривычного телу кроя модной одежды, явно его стеснявшей, Алексей Григорьевич чувствовал себя несколько не в своей посуде. Проходя мимо Алексея, он кивнул приветливо и чуть смущённо улыбнулся.

Следом за царственной парой в церковь колонной шли придворные, вылезавшие из подъезжавших друг за другом экипажей. Мелькали лица, знакомые и не слишком, изысканные наряды, напудренные парики.

Алексей видел Лестока, Михаила Воронцова, промелькнуло оживлённое лицо Мавры Шепелевой, шедшей под руку со старшим Шуваловым. Глаза скользнули по Алексею, и Мавра отвернулась. На ней красовалось роскошное бархатное платье с такими широкими фижмами, что для того, чтобы опираться на руку кавалера, приходилось идти почти боком.

Дорогой бархат был великолепен сам по себе и ничуть не заботился о том, чтобы украсить свою обладательницу, скорее наоборот, тяжёлое парадное платье делало и без того корпулентную фигуру ещё более монументальной. Интересно, откуда наряд? Неужто успели пошить за прошедшие пять дней? Или по сундукам бывших фавориток нашарили? Алексею стало противно.

Мимо текла блистательная толпа: гордые красавицы и надменные господа, большинство из которых месяц назад, повстречав экипаж цесаревны, в лучшем случае лишь холодно раскланялись бы с ней.

Ни на кого не глядя, с хмурым выражением на неприветливом несимпатичном лице прошёл невысокий немолодой человек — Алексей Петрович Бестужев.

— Этот будет почище Остермана, — шепнул Грюнштейн. — Высокого полёта птица — по всему видать…

Церковь заполнялась великолепной публикой, явно стремившейся перещеголять друг друга обилием драгоценностей на открытых дамских шеях, роскошью платьев и кафтанов, тонкостью кружев и златотканого шитья.

Алексей, Владимир и Филипп вслед за Грюнштейном вошли в собор и стали в притворе. Служба уже шла. Паникадило сияло тысячей свечей белого воска, и в колеблемом их свете бриллиантовые шеи дам искрились, переливались, сияли так, что ломило глаза.

Елизавета стояла на почётном месте напротив амвона, из притвора её было не видно. Служил архиепископ Амвросий, крупный, с окладистой чёрной бородой и породистым величавым лицом. Густой его бас раскатывался по храму, наполняя тот до краёв. Сверкали золотом драгоценные ризы, ангельскими голосами пел хор.

— О Государыне нашей Царице и Великой Княжне Елисавете Господу помолимся! — зычно призывал архиепископ.

— Господи, помилуй! — разливалось по храму.

Купаясь в молитвенных песнопениях, то погружаясь в них, то выныривая, мысли витали над сияющей публикой и густоголосым архиереем, стремились ввысь к самому подножию Божьего престола. Были они лёгкие, будто весенний ветер, и светлые, словно летнее утро. Они ускользали, мелькали, оставляя на сердце непривычную теплоту и смутную, тонко ощутимую радость.

«Всё будет хорошо! — под пение хора шептала душа. — Теперь всё будет хорошо…»

Проповедь длилась больше часа. Сияя очами и каменьями наперстного креста, архиепископ грозный, как сам бог Саваоф, вещал о великой ратной брани всякого государя, который апостольским служением должен нести веру Христову, обращая свой народ и храня паству от ересей и лукавого инаковерия.

Наконец, под радостный трезвон молившиеся начали выходить из церкви, и Пётр потянул Алексея за собой.

— Пойдём.

Следом за Грюнштейном Алексей, Владимир и Филипп выбрались на паперть.

Придворные выходили и останавливались в ожидании Елизаветы Петровны по сторонам коридора, образованного гвардейцами, и скоро внутри его оказалась ещё одна толпа, нарядная и сияющая.

Последней на паперть вышла сама царица и самодержица всероссийская. Остановилась, жмурясь от яркого солнца, улыбнулась. Взяла поданный кошель с мелкими монетами и принялась бросать пригоршни в толпу.

Люди загомонили, задвигались, устремились вперёд, тесня друг друга и строй гвардейцев, и принялись ловить сыпавшийся на головы денежный дождь.

Когда деньги были розданы, а процессия собралась двинуться дальше, из толпы придворных выступили Грюнштейн и ещё трое преображенцев.

— Матушка, — громко возгласил бывший сержант, — милости просим! Ты видела, как усердно мы служили тебе, за то награды желаем! Объяви себя капитаном нашей роты, и пускай мы первые тебе присягнём!

— Быть по сему! — отвечала Елизавета с улыбкой. — Благодарю за верность!

После того как Елизавета Петровна и её придворные расселись по каретам и уехали, гвардейцы сняли оцепление и отправились к Зимнему дворцу. Алексей, Филипп и Владимир поехали вместе с ними.