Голоса сделались неразличимы, видно, говорившие ушли вглубь помещения. Слышно было лишь, что Остерман говорил горячо и настойчиво, а Анна вяло и безучастно.

— … беседовала с ней нынче, — разобрал Алексей, — она ни в чём не виновна. Право, Андрей Иванович, вам должно быть совестно возводить напраслину на бедную Лизет…

Вновь заговорил Остерман, но слов было не разобрать. Алексей вслушивался до звона в голове, и когда грудь стеснило так, что начало темнеть в глазах, понял, что не дышит.

— … немедленно, — донеслось из-за двери, — я написал князю Кантемиру, что мы намерены требовать удаления Шетарди из России. Не сегодня-завтра маркиза отзовут…

Слова вновь слились в неразборчивое бормотание, должно быть, граф понизил голос. Фразы долетали урывками.

— … срочно… нынче же… выслать из Петербурга…

— Арестовать Лестока возможно, да только к чему обижать Елисавет? Она против дознания не возражает и даже обещала выспросить его сама. — Голос правительницы был слышен гораздо лучше, вероятно, она находилась ближе к двери.

Опять донеслось настырное гудение вице-канцлера.

— Всё, Андрей Иваныч, хватит о делах! Лучше посмотрите, какие платьица для Иванушки мне прислали на днях. Надобно, чтобы нарисовали его портрет. Как вы полагаете…

Звуки отдалились и сделались вовсе не слышны.

Граф вышел из покоев правительницы минут через сорок, лицо его было сердито, брови нахмурены. Тяжко опираясь всем весом на палку, приволакивая ногу, вице-канцлер отправился в сторону покоев герцога Брауншвейгского.

Примерно за полчаса до конца дежурства появился и сам принц. Он долго стучал в запертую дверь, пока, наконец, на пороге не возникла Юлианна фон Менгден. Баронесса была в ночном платье, тёмные волосы убраны под платок.

— Её Высочество уже легли, — выговорила она неприветливо.

— Я н-не стану н-навязывать Её Высочеству своё общество, раз оно ей т-так неприятно, но мне необходимо п-поговорить с ней.

— Это невозможно, Её Высочество спит, — продолжала протестовать Юлианна.

— З-значит, разбудите её! — рявкнул Антон. — Я не уйду, пока не п-поговорю с м-моей женой!

Юлианна попробовала захлопнуть дверь, но на сей раз принц был начеку и приналёг на створку плечом.

— Сударь! Прекратите сейчас же! — закричала баронесса, дёргая ручку.

— Вы хотите, чтобы я привёл роту гвардейцев и высадил к лешему эту проклятую дверь?! — заорал герцог, от ярости он даже заикаться перестал.

— Что вам угодно, сударь?! — раздался совсем рядом гневный голос Анны. — Как вы смеете врываться ко мне?!

— Если вы ещё не з-забыли, фрау, вы м-моя жена! И в любой час, к-когда захочу, я могу входить в вашу спальню!

— Вы ведёте себя, как солдафон!

— А я и есть с-солдафон, — согласился герцог любезно. — Коли вы н-натрудите п-память, то вспомните, возможно, не только, что я в-ваш муж, но и то, что вы п-пожаловали мне чин главного солдафона империи.

— Что вам угодно, сударь? — проговорила Анна спокойнее.

— Я т-требую нынче же взять под арест м-медикуса Лестока, расставить пикеты н-на улицах и усилить караулы во дворце.

— Мне надоела ваша трусость, Ваше Высочество! — В голосе Анны Леопольдовны прозвучало нескрываемое презрение. — Российский генералиссимус не может спать по ночам, опасаясь пустой глупой бабы! Ежели у вас бессонница, выпейте чаю с мятой…

— Тогда я сам п-прикажу арестовать л-лекаря и выставить к-караулы.

— Только попробуйте! И отправитесь извиняться перед Елисавет! Командуйте вашими солдатами, раз уж вы главнокомандующий, а в государственные дела не мешайтесь!

— Д-даже ваш надушенный ф-фат своими куриными м-мозгами п-понимал, что цесаревна опасна!

— Убирайтесь! — Герцогиня вновь подняла голос. — Вы мне омерзительны! И посмейте только обидеть Лизет! Из генералиссимусов сделаетесь сержантом!

— Чёрт бы вас п-побрал! Вместе с вашей Ипполитой[3] и в-вашим Н-нарциссом[4]!

И принц выскочил из комнаты, шарахнув напоследок тяжёлой дверью так, что содрогнулся дворец.

[3] Ипполита — в древнегреческой мифологии царица амазонок — воинственного племени, не терпевшего присутствия рядом с собой мужчин. Этим прозвищем принц намекает на интимную близость жены с подругой.

[4] Нарцисс — в древнегреческой мифологии прекрасный юноша, наказанный богиней Немезидой за равнодушие и холодность к влюблённым в него нимфам. В переносном смысле — гордый, самовлюблённый, эгоистичный человек, склонный к самолюбованию.

Из дворца Пётр и Алексей прямиком отправились на Смольный двор. В доме у Елизаветы царила тревога, такая ощутимая, что Алексею казалось, будто он чувствует её всей своей кожей.

В малой гостиной, как обычно, находился весь приближённый круг цесаревны: Лесток, бледный до зелени, Шварц, братья Шуваловы, Михаил Воронцов и хмурый, как ноябрьский день, Алексей Григорьевич.

Елизавета уже рассказала им о своём разговоре с правительницей, когда пожаловали Ладыженский и Грюнштейн со свежими новостями.

Слушая их, Лесток зеленел всё сильнее и старательно сжимал зубы, чтобы они не стучали совсем уж отчётливо.

— Ваше Высочество, — начал Шварц, когда гвардейцы закончили свой рассказ, — медлить боле нельзя! Вы погубите и себя, и нас! Надобно действовать, не теряя ни часа! Даже ежели нынче герцог и Остерман не добились своего, они добьются завтра или послезавтра… Вы знаете графа. Он всегда делает то, что взял себе в голову. Пройдёт несколько дней или недель, и Анне наскучит с ним препираться. А уж когда воротится этот её бог Аполлон… думаю, она не станет долго ему перечить.

— Совершенно согласен, — вступил Грюнштейн, — Остерман — хитрый лис, он станет действовать тишком, настаивая лишь на аресте Лестока, и очень скоро герцогине надоест с ним спорить.

— Я… я… — прошептал лейб-медик, сливаясь по цвету с сукном ломберного стола. — Я чувствую, что на дыбе скажу всё…

— Что пишет Шетарди? — хмуро поинтересовалась Елизавета. — Ты известил его, Арман?

Цесаревна сидела, опустив плечи, глубокие тени пролегли от уголков рта к носу.

«Она не осмелится, — вдруг ясно понял Алексей. — Так и будет вздыхать и мяться до второго Пришествия». И ему сделалось тоскливо.

— Маркиз осторожничает. Предлагает повременить месяц-другой… — ответил за Лестока Шварц, видя, что тот почти в обмороке и не в состоянии обсуждать что бы то ни было.

— Нельзя ждать дольше! — горячо возразил Грюнштейн. — Через две недели Великая Княгиня собирается принять титул императрицы, а после этого низложить её будет во сто крат сложнее.

— Что гвардейцы? — спросил Воронцов.

— Преображенский полк, солдаты и унтер-офицеры на твоей стороне, матушка, — убеждённо ответил сержант, — только прикажи, тотчас под ружьё встанут! Обер-офицеров тоже посулами склонить несложно. А уж ежели денег дать!

— Да нет у меня денег! — в сердцах крикнула Елизавета. — А Шетарди всё посулами потчует…

— Решайтесь, Ваше Высочество! — снова вступил Шварц. — Коли не упредим герцога с графом, не завтра, так послезавтра всем нам на дыбе висеть, не только Лестоку.

— Я не дамся! — вдруг взвизгнул лекарь и кинулся к окну. — Я в окошко выброшусь!

— Ноги себе переломаешь, и вся печаль, — впервые разомкнул уста Разумовский. Он почернел и осунулся.

— Надо думать, — вздохнула цесаревна жалобно, — и ждать подходящего случая.

Она вышла из гостиной и через минуту вернулась с ларцом в руках.

— Снеси ростовщику, заложи, — приказала Елизавета, протягивая шкатулу Воронцову. — Деньги Петру вручишь. Пусть раздаст, кому потребно… Надобно всё обдумать, господа, — повторила она.

— Думай, матушка, — согласился выкрест, — кому и думать, как не тебе. Да только не тяни, не то поздно будет.

Разъезжались в третьем часу. Грюнштейн отправился в казарму, по-хорошему, Алексею тоже надо было ехать в полк, но хотелось поговорить с Владимиром без посторонних. Пришлось принести в жертву приватности призрачную надежду выспаться и ехать в дом Порецких.