Матвей дико взглянул на сослуживца — мысль о том, чтобы ударить Маргарету, показалась чудовищной. Да и за что? За то, что она спасла его никчёмную жизнь? Она же хотела помочь… Откуда ей знать, что от её помощи он чувствует себя таким ничтожеством, что хоть в петлю лезь…

Отчего-то Матвею совершенно не думалось, как Ладыженский будет рассказывать Лизе об унижении соперника, а вот осознание, что Маргарета видела его позор, словно огнём в груди жгло.

На седьмую ночь, в канун Иоанна Златоуста, Матвея разбудили голоса. Дверь в свою каморку он оставлял приоткрытой, иначе к утру там становилось нечем дышать, и его личный бес, живший в голове, тут же бодрился и потирал лапы.

Хлопнула входная дверь, в щели мелькнул слабый отсвет — должно быть, зажгли свечу. Матвей осоловело потёр глаза. Кого это принесло среди ночи и зачем?..

Он замер прислушиваясь.

— Думаешь, я слеп и глух? Не знаю, что творится в Смольном? — донёсся из-за стены голос Ушакова. — Да мне мои люди реляции по три разу на дню оттуда доставляют.

— И почему ты бездействуешь? Почему не арестуешь заговорщиков? — Второго собеседника Матвей не узнал, отметил лишь, что манера говорить важная, неторопливая, и гласные он растягивает.

— А зачем?

— Как?! — Генералу, похоже, удалось изумить своего собеседника нешуточно.

— Анна уж не раз говаривала, что Тайную канцелярию распустить надобно. Я, батюшка мой, сие уж отведал пятнадцать годов тому назад. Не в тех нынче летах, чтобы в третий раз сызнова начинать. Мне днесь семь десятков стукнуть должно. На старости лет без кола, без двора остаться — покорнейше благодарствую!

— И что ты делать намерен?

— Ничего. Будет прямое указание арестовать бунтовщиков — арестую. Не будет — пускай дальше ковы[1] строят.

— Но сие есть прямая измена!

— Ничуть. Елисавет Петровна не жёнка солдатская, что на базаре с товарками судачила, кто нынче государыню попёхивает. Чтобы задержать её или кого из ейного двора, мне прямое указание от Великой Княгини требуется. Анна же меня уж третий месяц не принимает. Хотя я только за последние две недели пять раз просил аудиенции. О важности доводил… Не приняла. Вид мой ей отвратителен… Ну так и я руки умываю. К чему мне ярость служебную являть, коли меня выкинуть на улицу хотят, как кутёнка приблудного…

— А коли переворот?

— Моя служба солдатская. Я её честно служу. Коли переворот не удастся — вон у меня цельный сундук реляций. А что Анна со мной встречаться не возжелала — с меня какой спрос?

— А ну как удастся?

— А коли удастся, я эти же реляции Елизавете предъявлю — дескать, всё про вас знал, да мешать не стал. Она умная — оценит.

— Хитёр ты, братец! — Собеседник генерала хмыкнул.

— Жизнь научила. Зело не хотелось на Соловки вслед за Петром Андреичем[2], земля ему пухом…

[1] интриги

[2] Пётр Андреевич Толстой — граф, первый начальник Тайной канцелярии и непосредственно Ушакова, в результате интриг князя Меньшикова был обвинён в измене и сослан в один из соловецких монастырей, где провел остаток жизни в заточении.

В понедельник, двадцать третьего ноября прямо с утра забежал Грюнштейн. Алексей всю ночь простоял в карауле у дворцовых ворот, сменился в четыре утра. Выдрог и устал, как цепной пёс, а спать хотел так, что глаза норовили закрыться прямо на ходу.

— Поспи немного, — проговорил Пётр, оглядевшись по сторонам, — а в четыре мы с тобой заступаем в караул во дворце.

— Опять?! — простонал Алексей.

— Я попросил Михайлова нас поставить. Сей день надобно во дворце быть.

— Да зачем?!

— Куртаг нынче у Анны, али запамятовал? И Елизавета должна приехать, — задумчиво пояснил Пётр.

Вечером оба стояли на часах у покоев Великой Княгини. Алексей недоумевал, к чему Грюнштейн это затеял, ведь происходящее в приёмном зале, что располагался в другом крыле дворца, они не то что видеть, даже и слышать не могли. Здесь же было пусто, тихо, лишь едва-едва доносилась игравшая в отдалении музыка.

Недосыпание Алексей переносил плохо, и теперь все силы уходили на то, чтобы не клевать поминутно носом и держать глаза открытыми, а проще сказать выпученными. А ещё до смерти хотелось есть, поскольку после дежурства он проспал и завтрак, и обед, и со вчерашнего вечера ничего не ел.

Послышались шаги, Алексей выплыл из своего полудремотного дурмана и подтянулся. Из-за поворота показались две фигуры в нарядных, с пышными юбками платьях. Приблизились, шурша фижмами, и Алексей узнал в одной из дам Елизавету Петровну, а в другой Великую Княгиню.

Елизавета скользнула по гвардейцам рассеянным взглядом, и Алексей не понял, узнала или нет.

— Заходи. — Анна открыла дверь в свои покои и прошла внутрь. Елизавета последовала за ней.

— Агата, оставь нас, — послышался из-за двери голос герцогини.

Горничная поспешно выскользнула из комнаты, плотно прикрыла дверь и пропала в глубине коридора.

Проводив её взглядом, Пётр вдруг сорвался с места, в два неслышных шага приблизился к двери в принцессины покои и потянул на себя тяжёлую высокую створку. Та подалась бесшумно.

— Я с тобой, матушка, говорить хотела, — донеслось из-за двери. — Доносят мне, что ты, Ваше Высочество, с армией неприятельской в переписке и что лекарь твой к французскому посланнику, как на службу ездит. Что сие за дела промеж них такие?

— Я с неприятелем никаких альянсов не имею, Ваше Высочество, — послышался негромкий голос Елизаветы.

— Мне советуют Лестока твоего взять и дознание учинить. Я, конечно, слухам не верю, но, надеюсь, ежели Лесток окажется виновен, ты не рассердишься, когда его задержат.

— Коли он в чём повинен, вы вполне можете его арестовать, не советуясь со мной. В делах политических я вовсе ничего не смыслю… А коли он вновь куда поедет, сама его допрошу и что он мне скажет, то доложу вам. Впрочем, — цесаревна всхлипнула, — вы, Ваше Высочество, вольны решать и с лекарем моим, и мою участь, как вам похочется. Я воле вашей всепокорна, препятствовать не стану.

И она заплакала.

— Ну по́лно, матушка, — в голосе герцогини Брауншвейгской тоже зазвенели близкие слёзы, — я наговорам не верю, просто упредить тебя хотела.

Некоторое время из-за стены слышались всхлипы на два голоса, затем дамы расцеловались.

С преувеличенным оживлением Анна заговорила о детях, стала показывать батистовые кружевные чепчики, присланные для маленькой Катеньки, и когда несколько минут спустя они вышли из комнат, ничего не напоминало о неприятном разговоре.

Проводив дам глазами, Грюнштейн посмотрел на Алексея:

— Вечером едем в Смольный.

Однако до того, как Пётр с Алексеем сменились с караула, случилось ещё два события.

Едва Великая Княгиня в сопровождении фрейлины вернулась к себе после приёма, как пожаловал Остерман. Вице-канцлер шёл с трудом, опираясь на трость, и вид имел решительный. Открывшей дверь баронессе заявил:

— Юлианна Магнусовна, ежели вы мне теперь скажете, что Её Высочество не принимает, я сяду на пол перед этой дверью и буду сидеть до тех пор, покуда Её Высочество не соблаговолит меня принять, хоть сутки, хоть двое. Я едва держусь на ногах, но приехал к ней и, покуда меня не выслушают, не уеду. У меня дело государственной важности.

Фрейлина вздохнула и посторонилась, пропуская графа.

Пётр и Алексей тревожно переглянулись. Вновь приоткрыть дверь не было никакой возможности, и голоса из-за стены едва доносились.

— Андрей Иванович, что за срочность такая? — недовольно говорила Анна. — Я устала, и голова разболелась. Что это вы вознамерились меня осадой брать?

— Промедление ныне подобно смерти, матушка, вот и пришлось мне, старику, из постели вылезать да во дворец ковылять.

— Ну и что ж за дело такое безотложное у вашего сиятельства, что сами не отдыхаете и мне не даёте?

— До́лжно немедля арестовать Лестока и допросить с пристрастием, а Елизавету перевести в Зимний дворец и поместить под домашний арест. Мне доподлинно известно, что со дня на день мятежники начнут действовать! Защитите себя и императора!