Около шести вечера, когда вместе с Владимиром и Филиппом они вернулись в Смольный, все заговорщики были уже там.

Цесаревна ходила по гостиной, то и дело останавливалась, точно наткнувшись на невидимую преграду, сжимала пальцы и вновь начинала беспорядочно метаться туда-сюда. Остальные приткнулись кто где. Братья Воронцовы стояли у стены, Разумовский — возле окна, мрачно глядя на сыпавший с самого утра снег. Лесток, за ночь слегка пришедший в себя, сидел за карточным столом и сосредоточенно черкал пером на одной из валявшихся там россыпью игральных карт.

Тревога, осязаемая и липкая, как желе, казалось, заполнила помещение. За плечом кто-то судорожно вздохнул. Алексей оглянулся. У Володи было хмурое, сосредоточенное, совершенно чужое лицо. Филипп побледнел, кофейные глаза, отороченные очень густыми короткими ресницами, смотрели тревожно и растерянно.

— Решайся, матушка! Время дорого, — подал голос Шварц, он сидел за клавикордами, точно собирался давать концерт.

— Карл Иванович, — губы Елизаветы Петровны сильно задрожали, — как же решиться-то? Ведь головы сложим…

— Сие дело немалой отважности требует, — ответил за музыканта Михайло Воронцов. — Никому, кроме тебя, матушка, оно не по плечу. Только крови Петра Великого сие по силам.

Цесаревна взглянула на него затравленно, точно он только что огласил ей смертный приговор. И тут из-за ломберного столика поднялся Лесток. Он подошёл к Елизавете, держа в руках две игральные карты.

— Никто за вас, Ваше Высочество, не решит сей дилеммы, — произнёс он с подчёркнутым почтением. — Выбирайте!

И согнувшись в галантном поклоне, подал Елизавете свои карты. Та посмотрела с недоумением, но взяла.

Алексей взглянул из-за её плеча. На одной из карт, представлявшей червонную даму, была изображена женщина в мантии и короне, а вокруг нарисованы почтительно склонившиеся придворные и ликующая толпа. На второй — даме пик, чёрный монашеский клобук, страшная старуха, обрезавшая ей волосы, келья с низким потолком и зарешеченным оконцем, за которым маячила виселица.

Нарисовано не слишком искусно, старуха напоминала нетопыря, а ликующая толпа муравейник, но что́ рисовавший имел в виду, было вполне понятно.

— Выбирайте, Ваше Высочество, — повторил лекарь. — Это два пути, по каким может пойти ваша жизнь. Третьего не дано.

Елизавета распрямилась и сразу стала выше ростом. Тыльной стороной руки отёрла выступившие на глазах слёзы.

— Что ж, — сказала она тихо, — быть по сему: коли смогу полк поднять, то и державой править сумею, ну а коли не достанет мужества, ни к чему России этакая императрица! Петруша, Алексей Фёдорович, — она взглянула на гвардейцев, — что преображенцы?

— Ропщут, матушка, — вздохнул Грюнштейн. — Все понимают, что против тебя сия затея.

— Езжайте в полк, спросите, готовы ли выступить нынче. Денег, коли нужно, обещай, не скупись. Ты, Арман, — повернулась Елизавета к лекарю, — скачи к маркизу, пускай ссудит меня хотя бы тысячей червонцев. Вы, господа, — она обвела взглядом остальных присутствовавших, — оставайтесь здесь. Выступим ночью. Ждите. А я молиться пойду…

И Елизавета Петровна вышла из гостиной.

Покинув дворец, они разделились. Грюнштейн поскакал в казармы, готовить солдат к выступлению, а Алексею и его спутникам велел отправляться к Зимнему дворцу, узнать, какой полк нынче в карауле.

Убедившись, что во дворце одна из рот Преображенского полка, молодые люди, чтобы не привлекать внимания, слоняться там долго не стали и через дворцовый сад пошли прочь.

К вечеру на город лёг туман. Снег перестал, но небо по-прежнему было низким и хмурым. От Невы порывами налетал сырой ветер. Деревья в саду слабо покачивали голыми ветками, и казалось, что они ёжатся от холода.

Неожиданно Владимир замер и приложил к губам палец. Алексей и Филипп тоже застыли на месте прислушиваясь. Раздались невнятные голоса, которые, кажется, приближались. Молодые люди отступили вглубь, стараясь спрятаться среди деревьев. Сами деревья своими обнажёнными ветвями не могли ничего скрыть, но в саду висела мутная серая мгла.

Со стороны дворца показались две фигуры.

— … с-срочно, — говорила одна из них слегка заикаясь, — на всех п-подступах ко дворцу. Охрану Зимнего з-заменить на Измайловский и удвоить п-против обычного. В кордегардии четырёх с-солдат с б-барабанами, одного внутри, троих снаружи. При любой опасности п-пусть немедля бьют т-тревогу. В Смольный отправить роту г-гвардейцев, взять в кольцо, и всякого, кто попытается п-покинуть дворец, арестовать… Ступайте, Пётр Г-григорьевич, не м-мешкайте. К полуночи всё д-должно быть сделано.

Вторая фигура поклонилась, и они разошлись. Первая, та, что говорила голосом герцога Брауншвейгского, поспешно растворилась во мраке, направившись в сторону дворца, а вторая двинулась через сад к восточному выходу.

Молодые люди быстро, но стараясь не шуметь, зашагали следом. Когда очертания дворцовых стен перестали угадываться за деревьями, ускорили шаг и спустя минуту догнали торопливо шедшего офицера.

— Вперёд! — вполголоса скомандовал граф, и все трое, обнажив шпаги, окружили незнакомца.

Тот схватился было за свой клинок, но Владимир остановил его:

— Не вынуждайте убивать вас, сударь! Отдайте вашу шпагу, бумагу, что дал герцог, и следуйте за мной. Уверяю, вам с нами не справиться, даже если вы очень искусный фехтовальщик.

Помедлив всего мгновение, гвардеец разжал пальцы. Глухо звякнув, шпага упала к ногам графа. Алексей подобрал клинок и протянул руку:

— Бумагу!

Стиснув зубы, незнакомец рванул ворот мундира и вытащил свёрнутый листок.

— Идёмте, — приказал Владимир.

В сопровождении конвоя офицер вышел из сада через северо-восточный вход, где ждала карета, и, подталкиваемый в спину, влез в экипаж.

Когда выехали на освещённую фонарями улицу, молодые люди смогли рассмотреть своего пленника. Им оказался Пётр Грачёв, адъютант принца Брауншвейгского.

Осень никак не желала сдавать своих позиций, налетала сырым влажным ветром, сыпала мелким холодным дождём. Первый снег, выпавший ещё до Покрова растаял, за ним второй, третий… Под ногами противно хлюпало, в носу у Матвея тоже.

С вечера задул сильный ветер, с Финского залива ползли низкие тяжёлые, грязно-серые тучи. В конторе очень похолодало, и ночью Матвей окоченел так, что несколько раз вставал и прыгал по каморе, хлопая себя по бокам, чтобы согреться. Вместо завтрака сжевал клеклую ржаную горбушку, запил водой. Вода оказалась ледяная, тут же заломило зубы, а в животе началось недовольное бурчание. Ничего, нынче Филиппов[1] пост идёт, не грех и поговеть.

Однако к вечеру всё же пришлось брести в кабак — от голода в желудке словно ёж катался. По опыту Матвей знал, что, если срочно не поесть, с голодухи обязательно разболится голова.

Дождавшись, пока кабатчик принесёт миску луковой похлёбки, Матвей начал медленно хлебать варево, единственное достоинство которого было в том, что оно оказалось горячим.

В очередной раз подняв глаза от миски, он вдруг обнаружил напротив Маргарету. Поперхнувшись, Матвей долго надсадно кашлял, глаза заволокло слезами.

— Здравствуй, Матис.

— Зачем ты здесь? — глупо спросил он.

— На тебя посмотреть пришла. Поговорить.

Она взяла ложку, которую Матвей, увидев её, уронил на залоснившийся от грязи стол, зачерпнула похлёбку, сунула в рот, скривилась.

— Верно, сильно ты осерчал, коли готов это есть, лишь бы не встречаться со мной. — Она усмехнулась.

Матвей смахнул с глаз слезы, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, пульсирующий болью ком.

— Зачем ты вмешалась?! — крикнул он.

Маргарета вздохнула.

— Я должна была смотреть, как он тебя убьёт?

— Он имел право — мы дрались, и я проиграл. Ты что не понимаешь, что выставила на посмешище и себя, и меня, что нарушила кодекс и все правила?

Маленькая ручка, всё ещё державшая ложку вдруг бросила её и сжалась в кулачок.