Матвей скомкал листок и швырнул в угол. Этот несчастный протокол он перебелял уже в третий раз. Сперва посадил посреди листа здоровенную кляксу, затем перепутал порядок вопросов, а теперь вот букву в титуле Его Императорского Величества пропустил. Значит, сызнова всё переписывать… Хорошо, если Кононов не спросит за нецелевой расход бумаги…

Кабы оплошность приключилась где-то в тексте документа, можно было бы подчистить ножом, да подправить аккуратненько, никто бы и не заметил, а в титуле — нет уж, увольте, себе дороже. За этакие подчистки вполне можно с кнутом познакомиться да отправиться берёзки вдоль сибирского тракта считать. Благо и ходить далеко не придётся — кнуты, с десяток, не меньше, как раз в каморе за стеной висят…

А всё голова проклятая — второй день висок ныл, нацеливался заболеть, да словно ленился расходиться по-настоящему. Череп же, казалось, внутри паклей забит, мысли вязли в ней, едва шевелились. Даже запах конопли чудился.

— Матюха! — В кабинет вошёл Прохор и двинулся к столу Матвея. — Давай заканчивай. Игнатий перепишет. А ты дуй к себе на квартиру, собери вещи в дорогу: его высокопревосходительство приказали тебе в Москву отправляться, в архив. Вот подорожная, держи.

От изумления даже ломота в виске отступила.

— В Москву? Мне? Но почему мне-то? Ведь Игнатий должен ехать?

— Верно, Кононов постарался, — скривился Прохор.

Ну да… Матвею в очередной раз дают понять, что из всех служащих он самый никчёмный, от коего всё одно толку в деле никакого, так пусть в архиве копается — как говорится, с шелудивой собаки хоть шерсти пук. Вот же некстати… Именно теперь, когда ему так ловко удалось проникнуть во дворец цесаревны…

После подслушанного вчера разговора он почти уверился, что в доме Елизаветы что-то затевается. И девка эта, Лукерья, так удачно ему подвернулась. Только-только он с нею закрутил — и на тебе: езжай в Москву неизвестно насколько. Если он ходить к ней перестанет, решит ведь, что нужду свою кобелиную с нею справил, да и дёру. Потом уж сызнова не подкатишься… Ну почему, как только появляется в его деле просвет, словно кто невидимый по рукам бьёт… А может, доложить Ушакову про Егупова прямо сейчас? Рановато, конечно, но…

Матвей поднялся.

— Андрей Иванович здесь?

Прохор помотал головой.

— Уехал. Тебе он на кой? От командировки отбояриться хочешь? Не советую. Его превосходительство своевольства страсть как не любит… В архив всё одно отправит, да только ещё и зуб на тебя отрастит.

Матвей вздохнул.

Нет, про Егупова не время. Прохор прав — в командировку, скорее всего, ехать всяко придётся, а без Матвея его лавры другие расхватают, более шустрые и зубастые… Ладно, авось за пару месяцев ничего важного не случится.

Штора вздрагивала, трепетала на сквозняке, словно крылья огромной бабочки. Тёмно-синий ночной сумрак пах весной, с Невы доносился глухой стук — это ударялись друг о друга плывущие с Ладоги льдины. Ночь дышала свежим весенним ветром, ещё студёным, но сулившим близкое тепло.

Рука под периной скользила по крутым изгибам Лизиного тела — бедро, талия, плечо… Недоступность взгляду будоражила воображение. Отчего-то Лиза стеснялась показываться ему без одежды, не позволяла любоваться своим телом. Та, другая, обожала демонстрировать собственные прелести…

Алексей тряхнул головой. Вспомнилась, ведьма… Не к ночи будь помянута… С чего бы это?..

Он привстал, сдёрнул перину, откинул со спины густую копну русых волос и поцеловал шею под самыми завитками на затылке. Лиза тут же повернулась и обняла его.

— Я не хочу уезжать… — прошептала жалобно.

Алексей притянул её к себе, поцеловал в губы. Он и сам с тоской думал о расставании. Неужели когда-нибудь настанет время, когда можно будет просто жить рядом с Лизой и Сашей. Вместе засыпать и просыпаться, вести неспешные беседы, сидеть сообща за столом…

— И я не хочу… Но ты же знаешь, Саше вредно в гнилом петербургском воздухе… Пётр Матвеич считает, что у него слабая грудь…

Лиза вздохнула. Провела ладонью по его плечу, и кожа под пальцами тут же покрылась мурашками. Он поймал её руку, прижал к губам.

— Не грусти. Там тебе некогда будет скучать, лето пролетит мгновенно… Помнишь, как в детстве? Ждёшь его, ждёшь, только дождёшься — а оно раз и кончилось… Ты ждала в детстве лето?

— Ждала… — Она подозрительно шмыгнула. — Пять месяцев… Целых пять месяцев без тебя…

— Ну не грусти! Не навек же мы расстаёмся… Я буду писать тебе, а может, и вырваться как-нибудь удастся… — Он разложил по подушке и вокруг разметавшиеся в беспорядке волосы. Словно лучики солнца на детском рисунке.

«Солнышко моё… — с внезапной нежностью подумал Алексей. — Свет моих очей…»

После смотра, что по весне дал всем гвардейским полкам генералиссимус, с экзерцициями стало посвободнее. Как-то вечером, после того как Алексей сменился с караула и собирался возвращаться в казарму, его догнал Пётр.

— Ты будешь нынче в Смольном? — спросил он тихо.

— Не собирался.

— Пойдём, прогуляемся через сад, — предложил сержант, увлекая его в сторону дворцового парка.

Алексей возражать не стал — ему нравилось бывать в парках и садах. Кругом резвилась весна: пели птицы, трава зеленела так радостно и победительно, и молодые новорождённые листочки так глянцево блестели на солнце, что от одного только вида этого буйства мироздания поднималось настроение.

Погруженный в свои мысли, он не сразу заметил, что Грюнштейн ведёт его не к выходу, а вглубь сада, в заросшую полудикую и неухоженную часть, больше напоминавшую лес.

— Куда мы идём? — удивился он.

— Сейчас увидишь, — загадочно проговорил спутник и замолчал.

Они вышли к дальней стене, заросшей диким виноградом. Тут Пётр вдруг сжал ему локоть и шепнул в самое ухо:

— Взгляни-ка… — глазами он указал на небольшую калитку в стене, мимо которой они шли.

Возле прохода с фузеей[1] в руках стоял на часах солдат. Алексей не поверил глазам. Во-первых, караулов в саду никогда не было, только у дворцовой решётки, а во-вторых, солдат оказался одет в незнакомую Алексею форму.

— Что это? — Он удивлённо глянул на спутника, когда они отошли на достаточное расстояние. — Откуда здесь часовой?

— О! — усмехнулся Пётр. — Часовой, это что! Откуда там калитка? Вот что я хотел бы знать…

— Калитка? — не понял Алексей.

— Ну да. Год назад в том месте не было никакой калитки, а была лишь глухая каменная стена.

Алексей взглянул с недоумением.

— А ещё мне ужасно интересно, что скрывается по ту сторону забора, — задумчиво протянул Пётр.

— Откуда ты вообще про всё это узнал?

— Как-то неделю или две назад Елизавета обмолвилась, что гуляла по саду и приметила в дальнем углу часового. Сей охранник не дозволил Её Высочеству пройти через калитку, возле которой стоял. Я весьма заинтересовался, поскольку доподлинно знал, что никаких караулов тут отродясь не бывало. Оказалось, что теперь есть. И подчиняется сей часовой единственно самой Великой Княгине!

Пётр замолчал, выразительно взглянув на Алексея.

— Я стал любопытствовать дале и узнал, что, оказывается, лейб-медик Её Высочества герцогини Анны, радеющий о состоянии её здоровья, прописал Её Высочеству длительный моцион. И теперь Её Высочество по вечерам прогуливаются здесь вместе с любимой фрейлиной, баронессой фон Менгден. Порой по нескольку часов прогуливаются… Когда о том прознал начальник дворцовой охраны и хотел выставить здесь караулы, Анна Леопольдовна воспретила это делать, объяснив, что не желает, чтобы её покой нарушали сторонние люди. Больше того, — Пётр понизил голос, — прежде сад по ночам стерегли сторожевые собаки, так Её Высочество велела не спускать их, а держать на привязи возле входа.

Алексей молчал, не понимая, куда клонит сержант.

— Я проявил ещё большую пытливость, долго выяснял и с превеликим трудом узнал, что за стеной, мимо коей мы теперь прошли, запущенный сад и дом, где много лет никто не живал. А буквально месяц тому назад в доме сём завёлся жилец, который, похоже, не обитает там постоянно, а лишь появляется время от времени.