Алексей, возвращавшийся после караула, в изумлении прослушал указ трижды, пока добрался до дома Порецких.

— Ты слышал указ? — взволнованно спросил его Филипп после приветствия.

— Слышал. — Алексей стряхнул с плеч липкий мокрый снег.

— Миних отправлен в отставку?

— Видимо, да.

— И об этом народу кричат с площадей при барабанном бое?! Как о казни государственного преступника?! Ты разумеешь, что происходит?

Алексей пожал плечами.

— Очевидно, Остерман смог переиграть своего соперника

Особой симпатии к бывшему фельдмаршалу Алексей не испытывал, однако декларация указа и на него произвела неприятное впечатление.

— Но к чему глашатаи и барабан? Это же мелочно и гадко! — Филипп скривился от отвращения. — Как Великая Княгиня и принц могли так поступить с человеком, который фактически посадил их на престол?

Алексей только вздохнул. Когда на следующий день он возвратился в казарму, там тоже живо обсуждали этот вопрос. Гвардейцы, как и большинство горожан, были неприятно поражены позорным чтением указа.

— Вот она, благодарность царская, — протянул Никита Зубов.

Как обычно, больше других знал Грюнштейн. С его слов правительница и министр разошлись во внешнеполитических вопросах: фельдмаршал настаивал на дружбе с Пруссией, а Анне Леопольдовне более импонировал союз с Австрией. И Миних попросил отставку, видно, втайне надеясь, что Анна её не примет, но просчитался…

После того как Алексей привёл Грюнштейна в Смольный дворец, Пётр стал бывать там регулярно, и Алексей, тоже изредка посещавший Розума, чуть не всякий раз встречал там Петра. Розуму сержант не понравился, зато с Лестоком и Шварцем тот быстро нашёл общий язык.

С Алексеем Пётр держался по-приятельски, как ни в чём не бывало, точно и не было между ними никакого неприятного разговора тогда, зимой.

— Сколько всего Христофор Антоныч для России сделал, а с ним этак… — продолжал Никита. — Сам Пётр Алексеевич его ценил и уважал… Уходит гвардия Петрова… Эх, какой государь был! Пятнадцать лет прошло, и ничего от него не осталось…

— Как же не осталось? — сказал Пётр негромко. — Дочь осталась, искра Петрова. В ней будущее России, а не в корыстных немцах.

— Да, из всех немцев Христофор Антоныч самый дельный и был, а его в отставку с барабанным боем…

— Дельный? — вскинулся Иван Глумов, хмурый седоусый солдат, обычно молчаливый и сдержанный. — А ты под ним воевал? Под дельным этим? Нет? А мне довелось… Живодёр! Сколько нашего брата в степях бахчисарайских положил… Добро бы в бою, а то всё больше маршами на солнцепёке, снедью червивой да водой гнилой. Мы для него не люди — скоты!

Казарма взорвалась, точно пороховой погреб в Очакове, гвалт поднялся нешуточный, и Алексей вышел на улицу.

Матвею помогла случайность. Проводив своего «подопечного» в караул в Зимнем дворце, он решил прогуляться возле Смольного двора. Чутьё подсказывало, что Ладыженский-Егупов и его приятель из полка — темноглазый, курчавый, горбоносый, которого сослуживцы звали Петром, во дворец Елизаветы зачастили неспроста. Не за ради карт и хмельного разгула, притягивало их что-то ещё.

Гладкую быстроглазую девку, что служила во дворце цесаревны в горничных, Матвей увидал издали. Та тащила, должно быть, с базара, огромную корзинищу со снедью. Под тяжестью ноши, как видно, немалой, она вся изогнулась навроде коромысла и едва не по земле волокла свою поклажу.

И едва Матвей подумал, что было бы неплохо свести со служанкой знакомство, ручка огромной корзины со зловещим хрустом отломилась, и короб с продуктами грохнулся оземь, взметнув вверх изрядное облако пыли. Внутри жалобно звякнуло, и под ним тут же образовалась лужа. Несколько свёртков плюхнулось на мостовую, запахло дешёвым кислым вином. Между тем дворец даже ещё в виду не показался.

Девка всплеснула руками и выразилась столь же энергично, как говаривали в сходных случаях Матвеевы сослуживцы.

— Помочь тебе, красавица? — Матвей легко подхватил корзину, водрузил на плечо. — Далеко нести-то?

— Недалёко. Вот спасибо тебе, светик!

Под благодарные причитания Матвей доволок ношу, весьма увесистую, до заднего крыльца знакомого дома, втащил внутрь и тёмным коридором — на поварню.

— И как ты её пёрла? — совершенно искренне выдохнул Матвей, плюхнув короб на огромный дощатый стол. — Этак и пупок развязать недолго…

— Мне бы такого богатыря в помощники, так нету. — Девка кокетливо стрельнула в него глазами и протянула крынку. — На-тко, хлебни! У Федоры нашей квас лучше шампанского!

— А то ты шампанское пивала, — усмехнулся Матвей, поднося крынку к губам.

— А и пивала! — Горничная гордо вздёрнула покрытый конопушинами нос. — Государыня цесаревна угощали!

Матвей усомнился в правдивости этого заявления, но виду не показал, с наслаждением сделал несколько больших глотков — квас был отменный, — и опустился на лавку.

— Как тебя зовут-то, красавица?

Девка потупилась конфузливо, но убедительно изобразить смущение ей не удалось.

— Лукерья.

— А меня Матвей.

— Как мне тебя отблагодарить?

— А поцелуй меня, красавица, и будем квиты! — Матвей, изумляясь собственной развязности, обхватил её за талию, притянул и усадил к себе на колени.

— Экий любезник! — хихикнула та и подставила, сложенные сердечком губки.

Чутьё подсказало, что деликатности в духе Маргареты в чести здесь не будут, скорее оценится штурм в манере незабвенной Василисы.

— Ну баловщик! — слабым голосом охнула Лукерья, когда минут через пять он отпустил её. Торопливо привела в порядок свой наряд и погрозила пальцем.

— Может, тебе, красавица, помочь когда на базар-то сходить? — Матвей не спеша поднялся, мягко потянулся, повёл широкими плечами.

Засмотрелась.

— Ну коли ты такой заботный, приходи завтра…

Таскать корзины и ведра за любезницей пришлось недолго. Не прошло и недели, как Матвей получил негласное приглашение задержаться в каморке Лукерьи до утра. В грязь лицом он не ударил и явил такую удаль молодецкую, что стал вхож в ту камору, а следовательно, и во дворец в любое время дня и ночи.

Отчего-то Лукерья, и статью, и нравом напоминавшая Василису, отвращения у него не вызывала. Была она смешливая, хитрая и лакомая до амурных утех.

И вскоре Матвей сделался среди цесаревниной дворни своим человеком. Тем более что никогда не чинился и не отказывал в помощи — хоть воды натаскать, хоть дров нарубить, хоть дымоход забившийся прочистить. Соваться на господскую половину в первое время он опасался, но вскоре понял: когда у Елизаветы гости, творится там такое суебродие, что на постороннего никто и внимания не обратит.

Раз под утро, выйдя по нужде во двор — ночь была безлунная, тёмная, накрапывал дождь, — Матвей, спустившись с крыльца, услышал приглушённые голоса. Стараясь не шуметь, он прокрался вдоль стены и увидел неподалёку две тёмные фигуры.

— Отнесёте Шетарди, — послышался голос, говоривший по-русски с акцентом.

— Я должен получить ответ? — отозвался второй силуэт, и сердце затрепетало от волнения и радости: Матвей узнал голос Егупова-Ладыженского.

— Если маркиз соизволит его дать, — фыркнул первый. — Я не понимаю, что за интриги плетёт его сиятельство. Сперва он обещал содействие и деньги, а теперь делает вид, что не понимает моих намёков. Ваш гвардейский приятель утверждает, что ему удаётся вызвать сочувствие во многих сердцах, однако, чтобы сочувствие преобразилось в приверженность, надобно серебро.

— А вы уверены, что маркиз действительно располагает теми средствами, что вам обещал? Он ведёт столь расточительную жизнь, что, по-моему, не имеет ничего кроме долгов…

Тени скрылись за углом дома, но Матвей не решился следовать за ними, опасаясь оказаться замеченным на открытом пространстве двора.

Значит, предчувствие не обмануло, Ладыженский и впрямь ввязался в какую-то опасную игру, иначе чего ради ему носить какие-то письма французскому послу. Интересно! Куда как интересно…