Выкрест неожиданно взял официальный тон:

— Я видел послужной список и знаю, что у Павла Егупова нет ни супруги, ни близких родственников. Не так давно на улице вас окликнул подпрапорщик Семёновского полка и назвал Алексеем Ладыженским.

— Он обознался!

— Нет. С первого дня вашего появления в полку я всё маялся, пытаясь вспомнить, отчего лицо ваше кажется мне таким знакомым, а после той встречи глаза-то и открылись… Как-то позапрошлой зимой мы с приятелями возвращались из кабака и налетели на этих щенков, Миниховых кадетов, что почитают себя белой костью и вечно дерзят гвардейцам. Затеялась драка… Нешто не помните, сударь? А я вас хорошо запомнил… У меня изрядная память на лица, кого раз увидал, уж не забуду…

Я стал выяснять и разузнал, что действительно, некий кадет Алексей Ладыженский был обвинён в заговоре против Её Величества Анны Иоанновны и не то арестован, не то скрылся больше года назад… Что вы сделали с Егуповым? Убили? Как его документы очутились у вас? Впрочем, мне сие совершенно нелюбопытно. Однако, полагаю, весьма заинтересует ведомство графа Ушакова… Так что, сударь? Сведёте меня с Разумовским и Лестоком или доносить на вас в Тайную канцелярию? Себя не жалко — жену пожалейте, её ведь тоже на дыбу подымут…

Алексей сжал кулаки.

— Зачем вам всё это? — Голос охрип от ненависти.

— За тем же, что и вам. Я хочу возвести на престол Елизавету.

— Меня обвинили подложно, потому что я перешёл дорогу приятелю Густава Бирона. Я вынужден был скрываться, и участие в заговоре — это безысходность. А вам-то сие к чему?

— Я еврей, — спокойно объяснил Грюнштейн, — выкрест. Знаешь, как про таких в народе говорят? «Жид крещёный равно, что вор прощённый — верить нельзя». Чего я добиться могу? Ну прослужу ещё двадцать или тридцать лет, ежели не убьют. Может, до унтера дослужусь. Большее мне не светит. А Елизавета тех, кто её на престол посадит, щедро одарит. Сам-то, небось, тоже о том мечтаешь?

— Мне ничего не нужно, — сквозь зубы процедил Алексей, — лишь бы вернули моё честное имя!

— Ну и дурак, — беззлобно усмехнулся Пётр. — У тебя сын растёт. О нём думай, а не в благородство играй. Так что? Сведёшь с Разумовским?

Алексей тяжело вздохнул и опустил голову.

— Я помочь вам хочу, — сказал Грюнштейн серьёзно. — Заговорщики из вас аховые. Сколько вы на одном месте топчетесь, записочки друг другу носите? Полгода? Год? Не так поступать надобно! К чему вам с иноземцами вязаться? Не на послов Елизавете ставить надобно, а на гвардию! Гвардейцы матушку ейную на престол на руках внесли, стало быть, и её посадить смогут!

В первый же свободный день Алексей встретился с Розумом и рассказал про Грюнштейна.

— Что скажешь, Алексей Григорьевич? — виновато понурился он. — Знаю, не хочешь ты, чтоб Елизавета Петровна в комплот ввязалась. Коли не велишь сержанта приводить, я и не приведу, заберу жену, сына и в бега ударюсь.

Розум обнял его за плечи:

— Хороший ты хлопец, Алёша, — сказал ласково, — мог бы просто привести его, ничего не говоря, я ж тебя сколько раз в гости звал, да и Лиза тоже. Давай, приводи своего выкреста, а я попригляжусь к нему.

В тот же вечер Алексей отвёл Грюнштейна в Смольный дворец.

Теперь в нём словно жили два человека: днём был один — сосредоточенный, собранный, деловитый, быстро и чётко выполнявший задания Прохора и всё свободное время отдававший главной своей цели — шаг за шагом всё ближе подбираться к человеку, от которого теперь зависели и его карьера, и его счастье. Днём он был механизм без чувств и переживаний.

Ночи Матвей проводил с Лизой. Когда дом окутывала тьма, он врывался в её спальню, словно порыв буйного февральского ветра. Каждую ночь занимался с ней любовью, покрывал поцелуями её тело, упивался им, словно мелкими глотками дегустировал дорогое вино. Он был нежен и пылок, он был неутомим, он доводил её до исступления, ловя губами сладостные стоны. Он сводил её с ума, сходил сам и на пике наслаждения беззвучно шептал её имя…

Тяжело дыша, Матвей откинулся на подушку. Кровь била в виски мощными частыми толчками. Маргарета повернулась на бок, и он, почувствовав взгляд, с усилием обратил к ней покрытое испариной лицо. Шум в ушах нарастал, словно табун диких лошадей приближался.

— Ты ничего не хочешь мне рассказать? — В предутреннем сумраке глаза Маргареты светились, как у кошки.

— Рассказать? О чём? — Язык едва ворочался.

— О том, что с тобой происходит в последние два месяца. Ты стал истовым приверженцем культа богини Венус? Три жертвоприношения за ночь, не многовато ли?

— Тебе не нравится? — Матвей из последних сил приподнялся на локте и слабо куснул покрытое россыпью веснушек плечо.

— О, мало какой женщине не понравится каждую ночь чувствовать себя Психеей в объятиях Амура[1]. — Она потянулась сладко, словно сытая кошка, только что не мурлыкнула. — Однако мало кому придётся по нраву в горячке любовного исступления слышать чужое имя.

Матвей опустил глаза.

— Прости…

— Прощать мне тебя не за что. Ты мне не муж, не жених и в верности не клялся. — Голос был ровным, спокойным, и Матвей решился взглянуть ей в лицо. Лицо тоже было спокойным. — Так чью душу ты пытаешься найти в моём теле? Коли не хочешь, можешь не отвечать…

— Это моя троюродная сестра. — Матвею всё же неловко было смотреть на неё, и он прикрыл глаза. — Я был влюблён в неё несколько лет назад, думал, всё давно поросло быльём, а нынче встретил случайно и пропал…

— Та строгая молодая дама, сестра княгини Порецкой?

— Да, они близнецы.

— Близнецы? — поразилась Маргарета. — А кажется, будто княгиня лет на десять моложе…

— Она дура. — Матвей скривился. — Безмозглая кукла. Лиза другая…

— Княгиня показалась мне очень милой женщиной. Не чванливой, не гордой…

— Да и чёрт с ней! — Матвей досадливо поморщился, не открывая глаз. — Мне нет до неё дела! Главное не это… Лиза — жена Ладыженского.

— Того самого? — Матвей услышал в голосе Маргареты изумление.

— Да.

— И… что ты намерен делать?

— Как что? Разоблачить заговор, отправить Ладыженского на каторгу, а лучше бы на эшафот и жениться на Лизе.

Маргарета надолго замолчала, и Матвей быстро взглянул на неё. По счастью, ни обиды, ни слёз на лице не увидел и невольно перевёл дух. Вряд ли разговор ей приятен, но для Маргареты он, Матвей — лишь пикантное приключение. По счастью… Ему бы не хотелось причинить ей боль.

— И ты полагаешь, что она ответит на твои чувства после того, как ты погубишь её мужа?

— Она не узнает. Она ведь даже не вспомнила меня. Откуда же ей понять, что это моих рук дело?

— А не боишься, что её тоже посадят в крепость, как жену преступника?

— Если я смогу разузнать об участии Ладыженского в заговоре, я не стану рассказывать, что он не Егупов, а тот, как известно, не женат. Я выжду около года и попрошу её руки. Брак с каторжанином расторгнут без осложнений.

— И ты уверен, что она примет твоё предложение?

— Надеюсь. Вряд ли она сразу меня полюбит, но я постараюсь заслужить её чувства. И потом, ей будет не до перебора — одна с ребёнком, который в глазах общества окажется байстрюком, полагаю, она станет сговорчивой.

[1] В древнегреческой мифологии бог любви, Эрот (по-римски Амур) влюбился в дочь одного из Элладских царей — Психею, прекраснейшую из земных женщин. Влюблённые преодолели множество препятствий и были, в конце концов, вознаграждены — Зевс, верховный бог Олимпа, позволил Амуру жениться на возлюбленной и даже ввёл её в сонм небожителей.

В начале марта столица была поражена странным событием. На улицах и площадях под барабанный бой зачитывали указ правительницы: «Всемилостивейше указали мы нашего первого министра и генерал-фельдмаршала, графа фон Миниха, что он сам нас просит за старостию и что в болезнях находится, и за долговременные нам, и предкам нашим, и государству нашему верные и знатные службы, его от военных и статских дел уволить, и нашему генералиссимусу учинить о том по сему нашему указу. Именем Его Императорского Величества, Анна».