И вот однажды проспала она утром. Кинулась к солнечным воротам, а оттуда уже жаром пышет: солнце гневается. Еле успела отскочить, когда оно мимо на красном коне проезжало.

Мачехина дочка сама рассердилась. И придумала: чем каждый день по чуть-чуть делать, лучше уж со всем сразу за один день управиться. Отворила своими ключами все двери, выпустила на волю, всё, что в кладовых лежало, и солнечные ворота открытыми оставила.

И дивится народ: на улице ветра гуляют, туманы посреди дня ползут, все ягоды в один день созрели. Остался красный конь без присмотра, вышел на волю, иссушил всю траву на лугах. За леса было принялся, да тут солнце спохватилось, поймало его, оседлало и погналось за мачехиной дочкой, чтобы наказать. Та испугалась, кинулась прочь.

Бежала она от солнца, бежала, смотрит — перед ней то самое лесное озеро, в которое она падчерицу столкнула. Сзади — огонь настигает, впереди — мертвая сестра в озеро манит. Заплакала мачехина дочка, поняла, что наделала, да поздно. Прыгнула в озеро, тут ей и конец пришел.

Больно, больно, как же больно! Стина-Мария мечется в кровати, сбрасывает простыню. Окна в комнате плотно занавешены темной тканью, но она всё равно стонет, умоляет убрать свет, запахи, звуки.

— Я здесь не помогу, — говорит Кривая Ингер. — Либо она справится с этой силой, либо та её сожрет. Похоже, сила берёт верх.

— Но ты же обещала! — госпожа полковница осунулась. Никто не посмел бы сказать это вслух, но, кажется, она уже не так высоко держит голову, как раньше.

— Обещала — что? У твоей дочери дара больше нет, ты же этого хотела.

— Да, но не так!

— А как⁈ — Ингер поднимает голову, и госпожа полковница отшатывается. — Забрать можно, но не всякий способен удержать. Барышня Кристианна была слажена под эту силу, она бы с ней легко управилась. А Стина-Мария ради вас ступила в огонь, но это не значит, что она оттуда выйдет. Просто потому, что делает доброе дело, ха! Мы ничего не решаем.

Они смотрят в окно, на выбеленную первым снегом лужайку. На цветущие розовые кусты и увешанные плодами яблони.

— Королева лета не угождает одним, обделяя других, — говорит Ингер. — Боюсь, девочка этого так и не поняла.

— А Кристианна? — спрашивает госпожа полковница. — Как она теперь?

— Что ей сделается.

Раньше полковница поставила бы на место знахарку, что посмела с таким пренебрежением говорить о её дочери. Но не сейчас.

— Она ничего не хочет. Ничему не радуется. Раньше любила бывать в саду, теперь не выходит.

Кривая Ингер вздыхает. Как объяснить глухому, что такое птичья песня? Что забрать и отдать, оставшись прежними, никому еще не удавалось?

— Конечно, она расстроена, — говорит она мягко. — Они же с детства вместе. Или у твоей дочери нет сердца? Я дам травку, заваривай ей, им обеим, будут лучше спать.

Госпожа полковница быстро кивает.

Ночью барышня Кристианна проскальзывает в комнату Стины-Марии. Той стало полегче, она спит. Барышня стоит у кровати, смотрит на исхудавшее лицо молочной сестры. Она не понимает, что случилось с ней самой, не может выразить это словами, но она не чувствует жалости. «Отдай, что взяла!» хочется крикнуть ей. Но это так глупо. Что бедняжка Стина-Мария могла у неё забрать?

Кристианна садится рядом с кроватью, гладит руки Стины-Марии.

— Мы всегда будем вместе, — обещает она. Свеча под стеклянным колпаком на столе трещит.

Впереди самое холодное лето века, неурожай и голод.

Королева, лишенная власти, и самозванка поневоле. Они еще будут гулять вместе по тропинкам вокруг Люсгорда. Одна так и не узнает, что у неё отняли, вторая никогда не сможет рассказать. У госпожи баронессы Горн доброе сердце, будут шептаться вокруг, вот как заботится о калечной служанке, та-то совсем умом тронулась. А те, кто посмелее, будут добавлять, что сама госпожа баронесса никогда не улыбается, а говорили, что в юности от её улыбки словно солнце выглядывало в пасмурный день.

Большая Дальгрийская энциклопедия

«Год без лета» — 1816 год, в котором летом в Дальгрии и прилежащих странах стояла необычайно холодная погода. Последующий неурожай повлек за собой как экономические так и социальные волнения.

Ида проснулась, как в детстве: за окнами темно, бабушка приговаривает, что пора собираться в школу, шерстяные чулки и форма лежат на стуле, в столовой звенят чашки. А ты выплываешь из сна, как из другого королевства, его двери захлопываются, а ты что-то не досмотрела, не успела понять.

Впрочем, явь тоже была непонятной. Она лежала посреди жизнерадостно цветущих нарциссов, сверху падал снег, а Никодемус Хольст что-то торопливо говорил и пытался укутать её ещё и в своё пальто.

— … аномалия, — доносилось до неё, — сейчас так жахнет, надо уходить.

Ида посмотрела в небо.

— Ничего себе, — сказала она.

Серые и синие тучи медленно крутились, сбиваясь в неприятного вида массу. Снег шел затейливо, то вверх, то вбок, такого она не видела еще ни в одном учебнике.

Она прикрыла глаза, пытаясь собрать обрывки сна. Тот разговор на кургане, и всё, что привиделось ей потом, вроде и были тут, в памяти, но очень быстро блекли.

— Это из-за меня?

Никодемус опять заговорил, но слов было слишком много. Они сыпались под ноги стеклянными шариками и только путали.

«Значит, вызов, сестра?»

Фру Хольда стояла в скверике, будто заново собралась здесь из падающего снега, и он вихрился внутри прозрачной ледяной оболочки.

— Не надо! — он опять пытался помочь. Рыцарь всегда приходит на помощь королеве. Но в ней уже проснулась новая Ида, лучшая. Полная веселья, с каким в древности выходили на битву. Верящая в себя… да нет, глупости, эта Ида не верила — она знала о себе всё, что нужно, и ни в чем не сомневалась.

Она встала, отстранив летнего рыцаря. Но тот забежал вперед, обхватил её лицо ладонями и что-то сказал. В этот раз немного, но королева всё равно не поняла. Чтобы он не расстраивался, она улыбнулась, кивнула и пошла навстречу Хольде.

Сперва о стену разбился кувшин с водой, окатив брызгами и осколками окружающую мебель. Туда же, прямо в мокрое пятно врезалась спина черноволосого альва. За горло его держал второй, беловолосый. И готов был приложить второй раз.

— Ты что же делаешь⁈ Ты понимаешь вообще, что ты натворил? — не стесняясь, кричал беловолосый. — Вся полиция на ногах, люди пострадали…

У черноволосого вырвался то ли смешок, то ли хрип, он собрался с силами, оттолкнулся и отбросил белого на пару шагов, освободившись от его хватки.

— Благодарю за гостеприимство, братик. И ты ошибаешься, меня там не было.

Взмах руки, движение воздуха — в белого полетел стеллаж с необожженными глиняными заготовками.

— Ах ты… — стеллаж разлетелся в щепки и пыль. — Это сделала Сейш? По твоему наущению? Какая же ты дрянь…

Тяжелый стол для лепки припечатал черного к полу, тот только охнул, сбив по пути огромную ростовую вазу.

— Я… — стол отлетел в сторону вместе с остатками вазы, — … её не просил. Она сама решила.

Хорошо, что древнее семейное заклинание тишины «глубокий омут» было наложено на мастерскую с начала работы Вендскеля, и постоянно обновлялось. Ещё минут двадцать по воздуху летала мебель, об стены бились со звоном керамическая посуда, банки с красками и гипсовые формы. Осмысленный диалог сменился редкими отрывистыми выражениями, в основном негативного характера.

Где-то за окном хлопнул фейерверк. Люди всё еще праздновали. То ли Йоль, то ли подоспел какой-то их собственный праздник.

Братьев теперь сложно было различить с первого взгляда — оба были равномерно покрыты глиняной пылью и брызгами воды и глазурей, оба уже порядком устали, но один выглядел огорченным и разочарованным, а второй все еще ухмылялся. Оба готовы были продолжить в любой момент. Светловолосый сидел на последнем неперевернутом столе, тщетно пытаясь стряхнуть с колена особо липкий кусок глины. Второй, темный, сидел на полу, в луже воды, которая его ничуть не беспокоила. Чудом уцелевшая тонкая пиала, та самая, ученической работы, пристроилась на краешке табурета. Темноволосый заметил ее, взял, покрутил в пальцах, разглядывая изящный рисунок и запустил в стену. Пиала со звоном разлетелась на множество мелких острых осколков. Сидевший на столе светлый брат резко вздернул голову. Темный усмехнулся.