Все разошлись, остались только Сварт и Льюн.

— Ты тоже думаешь, что я беспокоюсь из-за чепухи? — прямо спросил Сварт. Льюна он уважал.

Старый альв (а он действительно был стар — как иссохшая ветка вереска, чье имя носил) пожал плечами.

— Если я скажу — да, ты свое мнение сразу изменишь?

— Нет.

— Я понимаю твое беспокойство. Но остальным нужны более веские причины.

— Когда они появятся, радости будет мало.

— Посмотрим. Кстати, скоро наведаюсь во Фринген.

— Дела?

— Выставка Торвальда Оксе, мы были знакомы. Меня попросили написать статью для каталога. Как его картины выглядят с нашей стороны.

Сварт напряг память.

— «Альвы и люди. Сквозь столетия»?

— Да. Он, конечно, честно старался нарисовать всё, как я рассказывал, но получилось что-то свое. И почти всех замотал в эти древние тоги, мы здесь такого не носили.

— Поддувало бы, — согласился Сварт. Торвальд Оксе скончался больше сотни лет назад, к его памятнику приходят студенты Академии художеств перед сдачей экзаменов, дотронуться до бронзовых кистей в мраморной руке — на счастье. А Льюн помнит живого Оксе и те времена, которые тот пытался нарисовать.

— Ты отправишься к Скате? — спросил Льюн.

— Как всегда. Сразу после Йоля.

Если бы у него спросили, в какой день это произошло, он не назвал бы дату. Но каждый год созвездия с металлическим звоном сходились над его головой в нужные пазы, и снова начинался тот самый путь. С холодным домом за спиной и голосами тех, кто хотел его догнать. Добить, оставить среди белого молчания.

— Отнеси мое слово горя.

— Спасибо, Льюн.

— Ты знаешь, мы всегда готовы тебя принять.

— Я не готов объявлять клан погибшим. Кто-то еще мог выжить.

Старый альв покачал головой.

— Пора, огонь догорает.

Уже после прощания, когда они разошлись в стороны, Льюн вдруг обернулся и крикнул:

— Сварт, а синематограф? Стоит идти-то?

— Не советую, — честно ответил он.

20 декабря 1926 г.

Беловолосый альв вытер руки от глины, поставил заготовки на этажерку для сушки, протер стол. Сел, достал из ящика маленький неоправленный шарик — то ли крупную бусину, то ли кулон, то ли брелок. Сине-зеленый, как зимнее море. Задумчиво покатал шарик пальцами по столу. Затем взял с соседнего стола высокий кувшин с ручкой и изящную пиалу тонкой работы. Опрокинул кувшин так, что вода полилась в пиалу широкой струей, брызгаясь, разлетаясь по столу наглыми, своевольными каплями. Усмехнулся, прошептал несколько слов, отставил кувшин. Стряхнул пару капель, попавших на фартук из грубой холстины, заляпанный разноцветными пятнами.

В дверь постучали.

— Заходи.

— Звал, братец?

Черноволосый альв зашел в мастерскую, ухмыляясь так же, как и его белый брат. Огляделся.

— О, ты сделал перестановку? Куда спрятал мою любимую кучку камней?

— Это скульптура, Венди. В кладовку спрятал, не выкинул, даже не надейся. У меня добавилось учеников, пришлось поставить еще столы.

— Учишь человечков делать такие же кучки? Или горшки для каши?

Белый вздохнул.

— Ну какой же ты высокомерный…

Черный заулыбался, подхватил со столика пиалу, покрутил в пальцах, рассматривая на свет.

— Имею право. Ты зачем звал меня? Не сокрушаться же о моей высокомерности?

Белый прищурился.

— Кому в итоге придется сокрушаться — мы посмотрим. Я тебя позвал, чтобы предупредить.

— О чем? — черный резко повернул голову.

— Заканчивай свои шалости. Людям это не нравится.

— Какое мне дело до… — он не успел договорить, белый перебил его.

— Полиция интересуется вашими художествами в Стране Вечной Зимы. Интересуется у альвов. И я говорил тебе, что не стоит задевать их королевскую семью. Большинство наших родственников чтит Договор. И тебе следовало бы.

Черный слушал с легкой полуулыбкой, продолжая разглядывать пиалу.

— Чья это работа? Твоя?

— Нет, моего ученика. Человека.

— Ого… Маг?

— Есть небольшие способности, — белый покрутил в воздухе рукой, — но как художник он куда более одарен. Ты услышал меня, брат?

— Да услышал, не волнуйся, — черный поставил пиалу на стол, заметил сине-зеленую бусину, толкнул ее пальцем, та покатилась с еле слышным звуком и затормозила в капле воды.

— Говоря о полиции, ты имеешь в виду свою племянницу-полукровку? Она сама к тебе прибежала или ты подслушал?

— А какая разница? — усмехнулся белый, — Она и твоя племянница тоже. Или ты хочешь отречься от сестры?

— Нет.

Несколько секунд тянулось молчание.

— Венди, — наконец заговорил белый. — Что с тобой происходит? До весны далеко, а ты ведешь себя, как в половодье. Пытаешься впечатлить Сейш? Может еще за косички ее подергаешь?

Черный поморщился.

— Ой, ну вот это здесь при чем… Я просто не люблю людей. И меня бесит, когда старики начинают ставить их на один уровень с нами, даже после всего того, что они сделали, скольких убили, сколько украли… Ты готов учить их искусству, Сварт защищает их изобретения, сестра даже родила от одного из них… Ну это же…

— Ну что «это же»?

— Гадость, — печально выдохнул черный.

— О, ну опять… Мы говорили об этом уже столько раз, Венди, ну что ты как ребенок… Сам же знаешь, один вулкан в сотни раз страшнее, чем эти их паровозы. И друг друга убивать мы тоже горазды, как и они. Как и все остальные.

— Вулкан живой, — вздохнул черный, — а ты говоришь, как мать. «Всё переживём, всех переждем, вода камень точит…» Они не камень. И вы зря их так превозносите. Эти паровозы еще отравят вам жизнь.

— Кто это «вы», интересно…

— Ты не понимаешь. И не поймешь.

Черный поставил пиалу на стол, порывисто встал.

— Спасибо за предупреждение. До новой встречи, брат.

— Ты не услышал меня, да? — качнул головой белый. — Венди, отстань от людей. Некуда силы девать — пойди подерись с ветром в поле. Или создай что-нибудь красивое и вечное. Оставь о себе память не разрушением, а созиданием, ради разнообразия. Йоль — самое время подвести итоги.

Черный только презрительно фыркнул и вышел.

Белый снова вздохнул.

Белый зал дворца Розенхоф засиял огнями ровно в семь тридцать вечера. Первые гости должны были подъехать к восьми.

Ник еще раз прошелся по пути от покоев Юхана до зала, проверил, всё ли в порядке. На него уже не обращали внимания и даже не кидали недовольные взгляды пробегающие мимо слуги и лакеи. Значит, привыкли. Кто-то наводит чистоту, кто-то разносит подносы, а этот зануда, приставленный к принцу, ходит и перепроверяет. У каждого своя работа.

Фрак, к счастью, нигде не жал, хоть и был надет в первый раз. Подогнали на работе, там был гардероб на все случаи жизни. Видели бы его родители. Ник снова заглянул в Белый зал, пока там почти никого не было. Посмотрел, как тот раскинулся во все стороны: зеркала в простенках отражали друг друга и окна в заснеженный парк, так что помещение казалось бесконечным. На балконе разыгрывался оркестр, внизу по какому-то неведомому плану в пятый раз переставляли стулья. Допущенные фотографы бродили в поисках лучшего места для съемки. Скоро здесь будет жарко.

На большой зимний бал приглашали, естественно, аристократию, промышленников, ученых, представителей соседних государств. Выделялись приглашения и на различные заведения Фрингена. Будут гости из Университета, старейшей городской больницы, главного театра, особо отличившиеся сотрудники полиции, между ними и небезызвестная фрекен Маргарета Андерсен. Небезызвестная, к счастью, только для него, принцев и еще пары сотрудников. Ник надеялся, что история уляжется, не вспыхнет скандалом, ведь вон уже сколько продержались, даже самые ненадежные детали в этой конструкции.

Еще раз проверить остальных людей на местах, проследить наложенные чары, дернуть за пару нитей, чтобы те зазвенели в ответ, давая понять: работает. Жаркий пар от кухни, музыка сверху, темно-синие дорожки на белых мраморных ступенях придавлены бронзовыми прутьями, и все они лежат строго параллельно. Портреты и статуи точно чуть наклонились вперед в ожидании. Механизм дворца, где люди и здание трудятся вместе, раскручивая празднество. Потому что за окнами Йоль и темные ночи, значит, надо веселиться и жечь огни.