Она вспоминала лето, все лета её жизни. Летом полагается снимать дачу на озере Эльверспай, недалеко от Фрингена, чтобы отцу было удобно ездить на работу. Утром там стоят густые туманы, в окно всё время лезут ветки березы, а на завтрак полагается пить свежее молоко — полезно для здоровья, — и не дать Лео съесть все хрустящие горбушки в одиночку. В помощь Труде приходят еще две деревенские девушки, мама ставит вазы с цветами, допускаются даже полевые.

Мама простила ее сразу же, как только узнала от Флориана, что Ида получила приглашение на Зимний бал. (Не именное, Эрик сказал, что для «Погода для вас» традиционно выделяют несколько билетов, а ходят не все. Альвы вообще такие сборища не посещают, кроме Сварта, но ему никто не указ.) Даже пыталась передать какие-то семейные украшения, но Ида отказалась. Не из вредности, просто она хотела сама, как получится. У нее были бабушкины жемчужные серьги и ожерелье, в них и пошла.

Прическу делали всем этажом, одну прядь едва не сожгли, но ее запихали внутрь, ничего не заметно. Эмма принесла свою единственную пару шелковых чулок, сказала: «форсить так форсить». Туфли пришлось купить новые, на этом настояли все. Это была самая дорогая покупка, туфли все еще гордо стояли в центре комнаты, так что Ида натыкалась на них взглядом. Но обижаться на них за стоимость не получалось, слишком уж красивые. А теперь, после танцев, они и вовсе стали родными.

Платье дала знакомая знакомых. Удивительно, сколько девушек друг друга знают, раньше Ида об этом даже не задумывалась. Кузина Метте дружила с одной модисткой, у той была бывшая наставница, которая в свою очередь посоветовала, к кому обратиться.

О самом бале не думалось, только обрывками. Вот они поднимаются по лестнице, Эрик галантно поддерживает под руку сразу Бетину из связей с общественностью и Иду. Вот она танцует: с Никодемусом Хольстом, с Эриком, еще с кем-то (если тебя хорошо ведут в вальсе, то окружающий мир за плечом партнера сливается в вихрь из огоньков). Вот отец пытается извиниться — прозвучало неловко, но по крайней мере, семейное проклятие и кровную вражду на следующие поколения отозвали.

Она наконец согрелась и внутри и снаружи. Даже снега за окном как будто стало меньше.

В дверь тихо постучали.

— У тебя всё в порядке? — спросила Эмма когда она открыла дверь. — Утро скоро.

— А у тебя?

— Я захотела какао и пошла его варить, — Эмма продемонстрировала гигантскую кружку. — Будешь?

— Давай.

— Как у тебя тепло, печка с этой стороны лучше работает, что ли? — Эмма говорила, переливая какао во всё ту же чашку с умывальника. — Ночью есть вредно, мы знаем, но ведь никто и не видит.

— Я никому не скажу, — пообещала Ида.

— Так что ты-то вскочила?

— Кошмар какой-то приснился. Не помню. Или нет. Знаешь, когда вроде страшно, а идти всё равно надо?

— У меня так на каждом прослушивании. Куда ты собралась идти?

— Не знаю, — Ида снова пожала плечами и рассердилась. Приснятся какие-то глупости, которые она и не помнит даже, а ей теперь сидеть и думать посреди ночи.

«Как-нибудь потом,» — пообещала она себе. Впереди рождественские праздники, и она пойдет домой, и дядя Сванте еще позвал их с Флорианом на какую-то выставку. Сны тут ни при чем.

27 декабря 1926 г.

Хольда редко выходила из своего кабинета. Поэтому изменение температуры, движение воздуха в коридоре Эрик почувствовал сразу.

Она стояла в лаборатории возле большой настенной карты Севера. Там обычно крепили сверху направления ветра, перемещение атмосферного фронта, возможные аномалии. Эрик подошел ближе.

— Всё поменялось? — спросил он. — Вчера прогноз был гораздо спокойнее.

— Такие новости я узнаю первая, — фру Хольда пожала плечами.

На карте теперь блестели настоящие ледяные разводы. Стрелки, спирали, линии — в серебряном напылении инея. Когда всё это начнет таять, карту скорее всего придется поменять. Эрик задумался.

— Что случилось? — спросил он. — Или что-то случается?

— Скорее, второе, — ответила Хольда. — Только не спрашивай, что. Я не знаю, и это… как у вас называется чувство, когда ты понимаешь, что происходит важное, а ты не можешь разобраться?

— Хм, «это раздражает»?

— Нет, мелко.

— «Злит»?

— Злость… Ближе, но не то.

— Ну, иногда мы еще говорим «бесит».

Хольда удовлетворенно кивнула.

— Что я могу сделать?

— Просто будь здесь, — она мимолетно коснулась его щеки. — Понимаю, неприятно, что я не знаю, но я — только хольда, одна из многих. Мы знаем всё про ветер, Север и снег, но многие вещи ставят нас в тупик точно так же, как и вас.

— Может, стоит спросить у остальных?

— Нет, — сейчас она выглядела очень решительной. И очень юной. — «Погода для вас» и так под особым вниманием, не надо его увеличивать. Я смогу разобраться сама. Не переживай, с нашими исследованиями всё будет хорошо. Работаем, как обычно, я буду в кабинете.

— О Господи, — сказал Эрик, когда ее шаги перестали быть слышны в коридоре. — Да я за тебя переживаю!

— А вот здесь у нас изображена знаменитая легенда о первом Аттердаге. Если помните, есть даже народная песня…

Дядя Сванте тут же напел.

— Папа! — подергала его за рукав Ильзе. — Пожалуйста, хоть один раз можно спокойно куда-то сходить? Что о нас Ида подумает!

— Ой, я эту песню тоже знаю, бабушка её любила! — обрадовалась Ида.

— Именно! Но так как вы, неблагодарные дети, не хотите слушать народное творчество, я перескажу. Итак, в песне говорится о том, как король в гостях у альвов сел играть в шахматы с одной из тамошних дам, и проиграл ей целый город. Коруну, насколько я помню. Но тут пришла мать этой девушки и стала возмущаться, что та занята не женским занятием, даже надавала ей пощечин. Тогда король галантно сказал, что раз это его вина, то он её загладит, женившись на девушке. Ну и заодно получит обратно Коруну.

Альва на картине сидела спиной, только кусочек щеки было видно за светлыми волосами. Картина была вся — огни свечей, отблеск от золотых шахматных фигур (какими еще должны играть альвы) и свет от фигуры девушки. Король, напротив, был нарисован в темных тонах, лицо как у оперного разбойника, но всё вместе сошлось так, что хотелось смотреть еще и еще.

— И он на ней женился? — спросил Флориан.

— На ком-то он женился точно, но о его супруге сохранилось мало упоминаний. Она могла креститься, должна была, иначе Вальдемара не поняло бы ни духовенство, ни народ. Альвы не всегда рады породниться с людьми, да и люди тоже, а об этом союзе много не говорили… Тут вам лучше обратиться к историкам, друзья мои, но, насколько я знаю, ни один клан так и не подтвердил своё родство с королевской династией.

— Король хорошо получился, — сказала Ильза.

— Да, только этот Аттердаг жил в десятом веке, а картину нарисовали полвека назад. Как он там выглядел на самом деле мы уже не узнаем. Но у Грегсена вообще эмоциональные моменты неплохо выходили. И руки, — великодушно добавил дядя. — Посмотрите, её лица не видно, а как выразительно!

— Давайте двинемся дальше, — предложил Бретт, — а то мы никогда не дойдём до конца.

Дядя фыркнул, но пошел дальше, раскланиваясь по пути со знакомыми. Казалось, его хотела поприветствовать половина города. Бретт поймал взгляд Иды и закатил глаза.

Кузены были младше, Ильзе семнадцать, Бретту пятнадцать, но с ними было легко. И чувствовалось, что в семье у них тоже всё легко и по-дружески. Ида подмигнула Бретту, взяла под руку Флориана, и они тоже пошли.

Большая выставка о союзе альвов и людей заняла весь второй этаж Национальной галереи. Посетителей было много, Ида боялась, что не удастся взять билеты, но дядя всё уладил. Тетя Мария осталась дома, сказала, что с удовольствием проведет выходной в тишине.

Здесь были первые изображения альвов из средневековых рукописей, смешные сегодня картины семнадцатого века, где все стояли в странных позах, точно в плохом спектакле. Что-то современное, совсем фантастическое, обязанное только воображению художника, но не реальности.