— Забавно, — сказал Флориан. — Помнишь, в детстве нас всё время сюда таскали? И от школы, и родители — чтобы мы «почувствовали культуру». А потом как отрезало.

— Может и зря, — рассеянно сказала Ида. Она смотрела на статую: женская фигура выступала из цветущего куста. Ида сделала шаг вправо — и женщина исчезла, еще один шаг — появилась снова.

— Это работа Эльдры, — сказал дядя. — Альвы почему-то не сильно любят живопись, а вот скульптура и прикладные ремесла у них на высоте. Эльдра сделала это для Зеаландских герцогов, когда те прислушались к просьбам альвов и отказались вырубать Седой лес. Вот, привезли к нам сокровище.

— Она волшебная, — Ида не имела в виду никаких комплиментов, хотя могла бы смотреть еще долго. На статуе лежало волшебство, почти незаметное. Наверное, эта Эльдра была из старших альвов, такие оставляют свою печать, магический образ на всём, что делают.

В главном зале целую стену занимала картина «Заключение союза между людьми и альвами в 1773 году», работа Торвальда Оксе.

— Учебник по истории за пятый, седьмой и восьмой классы, — тихо прокомментировал Флориан.

— Приелась? — добродушно спросил дядя. — В этом беда большого искусства. Назовут классиком — и все перестают видеть, что ты там на самом деле имел в виду. Присмотритесь, дайте ей шанс.

Ида подошла ближе. Картина действительно была известна так, что её уже помещали на конфетные коробки. Король Кристиан Второй в окружении свиты — с одной стороны, представители кланов альвов — с другой. Ида точно впервые заметила серые валуны на заднем плане и цветы впереди.

— Подснежник, нарцисс, ирис, ландыш, белая гвоздика — вряд ли бы они зацвели одновременно, да еще и в лесу, но все символизируют надежду, — сказал дядя. — А вон там, в правом углу…

— Сварт?

— Он самый. Иногда мне кажется, что выглядит он здесь как пастушья собака, следящая, чтобы овцы не разбежались, но наверное это не очень вежливо. А вот выражения лиц с нашей стороны ужасно интересны. Оксе писал, когда король и часть его людей уже скончались, но он много расспрашивал тех, кто еще был жив, делал наброски.

Ида смотрела на оживавшие во время рассказа дяди Сванте фигуры. Вряд ли она запомнит их всех, но сейчас это была одна из лучших историй, совсем непохожая на школьные учебники.

— Папа! — Ильза на правах младшей высказала то, что другие не решались. — Я страшно голодная!

Дядя шутливо поднял руки — сдается.

— Пойдемте, — сказал он. — Здесь напротив кафе, возьмём свежую выпечку и для Марии.

— А вам хватило времени? — спросил Флориан.

— Конечно нет, но я еще вернусь, и не раз. А вам хватит, переесть искусства тоже не очень приятно.

Они спускались по главной лестнице на первый этаж, когда вверх словно прокатилась беззвучная волна, Ида еле устояла на ногах. Ей показалось, что она тонет, хотя даже сравнить было не с чем, плавала она мало, и никогда с ней ничего не случалось. А тут она вдруг увидела всё вокруг сквозь толщу темной, почти черной воды, поняла, что не успеет подняться к воздуху и свету…

— Ида, всё хорошо? — Флориан усадил её на ступеньки и с тревогой заглядывал в лицо. — Тебе душно?

— Не знаю, — язык во рту еле ворочался. — Кажется, что-то случилось.

И тут наверху что-то громыхнуло, а потом послышались крики.

Итак, одну часть мы кладём в тень и тишину. Даже в самом шумном месте есть тень и тишина. А когда они исчезнут — заклинание проснётся и начнёт искать прочие части.

При желании Льюн мог бы пройти незамеченным. Но, уважая чужие обычаи, он показал на входе пропуск, дождался приветственного кивка и вошел в здание Национальной галереи.

Он помнил мощенную булыжником площадь на этом месте. Сверху обычно кисли солома и навоз. По площади сновали во все стороны люди и лошади, иногда проходили ровным шагом солдаты, внося после себя еще больше беспорядка. Фринген тогда казался альвам ужасным — шумный и подозрительный ко всем пришлым. Один Сварт мог оставаться здесь надолго, но после бойни у Скаты сравнивать действия Сварта с любыми другими смысла не было.

Потом здесь построили… да, дворец для тогдашней королевской фаворитки. Та женщина начала собирать произведения искусства так рьяно, что новости об этом дошли даже до альвов. С наследным принцем она не ладила, поэтому всю свою коллекцию завещала Фрингену, с условием, что она останется во дворце под присмотром какой-то троюродной племянницы. Принц, уже ставший королём, решил не спорить и не выставлять себя некультурным правителем перед прочими. Так появилась галерея.

Ее перестраивали, она горела два раза, появилось здание Новой галереи, куда перевезли более современные коллекции. Льюн знал деревья в лесу, которые были старее этого здания в три, а то и в четыре раза. Но разве не были человеческие творения теми же деревьями, стремящимися вырасти, не утратить жизненную силу?

Часть воды — и это тоже легко — прячется в капельках на оконных стеклах, во взволнованном дыхании тех, кто считает выставленное здесь «искусством». Как будто нужна особая категория бесполезных вещей и нельзя просто делать всё хорошо и сразу. Эти жалкие фигурки, нелепо застывшие на картинах. Сами картины, безъязыкие, но кричащие о лжи. В нужное время все капли соединятся, а чужое дыхание понесёт их, куда нужно.

Он рассеянно смотрел на полотна, вспоминал, как объяснял Оксе, только задумавшему свою картину, почему живопись для альвов бесполезна, а то и пугающа.

«Мы можем видеть многие времена и вероятности разом, вы — ловите один-единственный момент и вставляете его в рамку. Зачем неделями, а то и годами стараться запечатлеть мгновение, которое уже ушло? А если десять ваших художников нарисуют одно и то же, получатся десять совершенно разных вещей. Торвальд, в жизни так никогда не бывает».

«Такова наша память. И разве это не здорово? Всякая картина субъективна, она всегда больше говорит о художнике, чем о себе. Вы свои статуи вообще веками можете ваять.»

«Ты можешь даже не обходить, просто стоять на месте, и всё равно она будет меняться. Сам знаешь.»

«Знаю. Слышал, молодой Яльмар поклялся, что добьется — его возьмёт в ученики кто-нибудь из ваших…»

Тут Льюн не сдержался и расхохотался — мысль, что кто-то из его сородичей снизойдет за столько лет до ученика из людей… Они своим-то не все тайны открывали и не подпускали к мастерским. Оксе был не из обидчивых и смех подхватил.

«Спорим?»

Они поспорили, а Яльмар Тронд отправился в путь и вернулся только через семь лет, и мрамор был в его руках словно воск, хоть и — Льюн был готов поклясться, — в этом не было ни капли магии. Этот спор обошелся альву в бутылку меда из старых запасов, но он не жалел.

Доля земли. Пыль на подошвах, земля на рукаве, случайно задевшем кадку с растением, сами камни в стенах галереи и осыпавшаяся оконная замазка. Незаметное напоминание о том, что всё, всё станет прахом, но ваши убогие творения и вы сами — раньше нас.

В залах хватало народа. Какой-то человеческий ребенок серьезно на него посмотрел, но не стал никого дергать за рукав с криком «Мама, альв!». Поэтому Льюн легко кивнул ему и пошел дальше.

Директор галереи от заметки пришел в восторг (хотя на то, чтобы написать, как люди, и чтобы людям было понятно, ушло много времени), теперь хотел поговорить о комментариях к новому изданию Северного Братства. Эти появились, на памяти Льюна, совсем недавно, и заявили, что посвящают свое искусство родной стране и исследованию северных территорий. Кажется, Альфорлиг жаловался лет двадцать назад, что непочтительная людская молодежь едва не влезла в его жилище, а гнездился он так высоко и далеко, что не все альвы могли вспомнить, где его искать.

Льюн пытался объяснить директору, что он не ученый и не писатель, уж тем более не творец. У альвов не присуждают степеней, и его комментарии будут всего лишь комментариями одного альва, не имеющими ценности для остальных. Для людей как раз наоборот, возражал директор, и умолял подумать еще. Сегодня вот пригласил заглянуть в запасники, там разбирали эскизы из самой первой экспедиции Братства. И Льюн пришел, потому что был любопытнее сороки, что скрывать.