Еще не зайдя в допросную, она почувствовала, как воняет на весь коридор дурной магией. Маргарета непроизвольно сморщилась и пробормотала «Фу, мерзость какая… Человечье колдовство». И тут же осеклась — а ты сама кто, фрекен Андерсен? У каждого из членов ее семьи было на этот счет свое мнение, ну да не о них сейчас надо думать. Но магия и правда была плохая, мертвая. Создали ее с недоброй целью, да еще и неумелыми руками. Закономерно, что сработала она тоже криво. Тот несчастный, который сидел на месте подследственного и сверлил ее презрительным взглядом, нуждался больше в помощи, чем в допросе. И помощи специалиста гораздо более узкого профиля, чем сама Маргарета. Она, конечно, попытается сделать всё возможное, даже начнет допрос, но что-то подсказывало, что ничегошеньки тут не выйдет. И уже через пятнадцать минут пришлось ей убедиться в том, что интуиция ее не обманывала.

— Ой, чем это у нас тут так пахнет… Неужели «Палец мертвеца»? Или какой-нибудь «Жезл забвения»? Привет, Марго. Ну рассказывай, из каких трущоб красавца приволокла…

Доктор Эриксен, прибывший по ее вызову, поморщился почти так же, как и Маргарета, едва войдя, но с эдакой профессиональной ухмылкой, как опытный хирург при виде застарелого гнойного свища, который ему предстоит вырезать.

— Я не знаю, доктор, — развела руками Маргарета, — И не из трущоб вовсе он, а из «Погода для вас». Архивариус.

— Опять контора Ледяной Фру? Неужели и этот по твоему делу? А зачем усыпила, кстати? Буянил?

Она кивнула.

— Я пыталась допрашивать, честно, но он как с ума сошел. Меня герр Хольст предупреждал, еще когда в конторе его брали…

— Герр Хольст это у нас кто?

— Магразведка.

Доктор присвистнул.

— И эти тут… Серьезное дело. Отберут у тебя, если политическое какое.

— Да нет, он там за принцем присматривает, — Его Высочество пытался махать ей рукой, и даже порывался пообщаться, но слова «я на работе» почти любого дальгрийца приводят в чувство. Да и герр Хольст был начеку.

— А, вон как. Ну не хватало еще, чтобы принца такое задело. Знаешь, что самое противное в этих кустарных артефактах? Никогда не скажешь заранее, какие будут побочные эффекты и на кого они подействуют. Эта пакость бьет по площадям и вредит не только объекту воздействия, но и всем, кто просто мимо пробегает. И воздействует на них потом еще долго, а то и вовсе на всю жизнь остается. А если учесть, что создатели этих артефактов добывают для них ингредиенты на кладбищах… Тоже дело подсудное, между прочим. Развелось что-то в последнее время вот такого вот… — доктор тряс пальцем, подбирая приличное слово, — … таких опасных самоделок. Вы бы занялись, господа сыщики.

— Займемся, доктор, непременно. Только давайте сперва этого допросим.

— Допросим, куда он денется. Почистим сперва ему головенку его несчастную, и всё будет. Анестезию умеешь делать или я помощника позову?

— Справимся.

Еще два часа совместных усилий Маргареты и доктора потребовалось, чтобы бедолага Бендт начал отвечать что-то связное и более-менее понятное. На всякий случай она держала его под легким гипнозом, но архивариус все равно морщился, как будто у него сильно болела голова, и на большинство ее вопросов отвечал «Не помню».

— Почему вас так долго не было на работе?

— Я… не помню… был болен. Он обманул меня, мерзкий чинуша, наколдовал что-то, а я ведь имел полное право изменить цену!

— Цену на что?

— На предмет. Особой важности и ценности. Вам не понять, это музейная вещь!

— Кому вы пытались ее продать?

— Не помню… Имя у него такое… Помнил, теперь не помню. Три года на одни конвенты ходили… Алекс, Андерс… Паульсен, Вольсен…

— Аксель? Поульсен? — Маргарета нашла нужное сочетание. Сходилось. — Погодите, вы тоже член Ордена Кристальной Совы?

— Я этого и не скрывал, фрекен, — к Бендту на миг вернулось прежнее высокомерие. — Ох, ничего не помню, как я вернусь к работе, фрекен, меня же могут уволить…

— Погодите, так вы пытались что-то продать герру Поульсену?

— Да, наверное, его звали так. Но я не могу сказать. Вы меня арестуете.

Она терпеть не могла допрос под гипнозом. Как бы ты четко не ставил вопросы, разум допрашиваемого норовил отскочить в совсем неожиданном направлении.

— Я вас и так арестую за сокрытие важных улик и препятствование следствию, — терпеливо повторила Маргарета.

— Я не хотел! Я передумал! Я бы принес ее обратно, и никто бы не заметил…

— Герр Бендт, просто поделитесь с нами, и вам сразу станет легче.

«Скажите вслух, чтобы мне не пришлось выдавливать из вас по капле…»

— Архивариус Бендт, фрекен. Ко мне нужно обращаться именно так! — кажется, он сел на любимую лошадку, и может она уже довезет его, куда им нужно? — Я архивариус, и я понимаю, что такую редкость, как «Некоторые наговоры северных народов Дальгрии» Гравье нельзя держать просто на полке в шкафу. Они не понимают, никто не понимает! Маги, люди, альвы… Если им не нужно, то может кто-то другой смог бы понять, оценить… И, между прочим, хорошие деньги! И то продешевил, а этот… Как вы сказали его зовут? Я передумал, я хотел ее вернуть, честное слово! А он ударил меня такой гадостью… А как я пришел домой? Вы не знаете?

Маргарета покачала головой.

— Я — нет. А вы? Не помните?

— Нет… не помню. Ничего не помню.

Он весь как-то мелко затрясся, хлюпнул носом, принялся тереть лицо руками.

Маргарета не сразу поняла, что этот неприятный во всех отношениях тип, да еще и вор — плачет.

— Кажется, кто-то понял, что именно натворил, — тихонько прокомментировал эту картину доктор Эриксен, — и что за это грозит. Вот все они так — сначала хорохорятся, а потом плачут. А подумать заранее трудно что ли?

Маргарета вздохнула.

— Чистосердечное признание, герр Бендт, облегчит вашу дальнейшую судьбу. Я сейчас сниму заклинание, и вы вернетесь в состояние полной осознанности. И подумаете, как поступить дальше. Лично я рекомендовала бы вам и дальше сотрудничать со следствием. Особенно учитывая то, что герр Поульсен мертв.

19 ноября 1926 года

Снег пошел ночью. К утру город посветлел, засеребрился, превратившись в открыточную версию себя. Мальчишки бежали в порт, поглазеть на корабли — принц Фредерик вот-вот должен был вернуться. По дороге они перекидывались снежками и с хохотом уворачивались от сердитых лавочников. Какой-то поэт, подойдя к окну, решил, что он станет домоседом до весны. В витринах появились рождественские украшения, даже страховые агенства и нотариусы сочли своим долгом повесить рядом с вывеской хотя бы одну чахлую еловую ветку.

В королевском дворце начались приготовления к ежегодному Зимнему балу. Уборка зала, стирка занавесей, чистка серебра и хрусталя. Распределение приглашений было в высшей степени нервным делом, так что те, кто этим занимались, запасались успокоительными каплями и непреклонностью.

На севере хольды, прошлые и будущие, кружились в небе. Внизу молча наблюдали за их плясками тролли. Альвов, которых и так было немного, почти перестали встречать на улицах городов. Смерть солнца и его воскрешение требуют одиночества.

Под зубцы колеса года ушли осенние сомнения и летняя беззаботность. Зима несла определенность и совсем немного времени, чтобы ответить себе на нужные вопросы.

Эрик Мёллер всегда любил зиму. В детстве его едва можно было оттащить от окна, если шел снег. Зима была красивой и понятной. Каждая снежинка — словно часть доказательства сложной теоремы, давно забытой, но пытающейся что-то напомнить людям. Может, поэтому математика, а потом и более сложные вещи давались ему так легко. Они были понятны и красивы, одного без другого не существовало.

Он не прекратил так думать даже в десять лет, когда заблудился в лесу возле родительского имения. Стемнело, поднялся ветер. Он бы выбрался сам, даже ночью, можно было ориентироваться на горы, на звезды. Но метель не утихала, застилая глаза.