— Пока ничего, Фредди, — честно ответил граф. — Мы с Олафом не распространялись, ты знаешь. Но магию при дворе чуют многие. Вот им и интересно.

— Предоставь мне завтра утром список всех интересующихся, пожалуйста.

Фредерик кивнул им и пошел к группе полицейских, которую горячо приветствовал Его Высочество Юхан. Как раз сейчас он целовал руку невысокой альве в бирюзовом платье. Маргарета Андерсен приехала на бал.

— Бритонский посол тоже ведь маг? — спросил Арвид.

Ник мысленно хлопнул себя по лбу.

— Еще какой. Если он это почует, будут неприятности.

— Я могу пока напустить на него матушку. Если сказать ей, что дело государственной важности…

— Идея — класс! — Ник не удержался и толкнул Арвида кулаком в плечо. Тот, обычно бледный, даже порозовел.

— Редко получается принести пользу, — объяснил он. — Найду матушку, а потом, наверное, Олафа?

Сварта тревожить смысла не было, да и не хотелось выглядеть малышами, со всеми проблемами бегущими к старшим.

— А потом я вас сам найду, — пообещал Ник.

Йоль

Говорят, Йоль — страшное время. Мир беззащитен, как и его обитатели, а проклятия сильны. Словно мягкая черная пыль укутывает эти ночи, и не все проснутся теми же. Самое холодное место года, где время останавливается, и ледяной осколок вонзится в сердце, в глаз, скуёт душу коркой — не заметишь.

Чьи-то руки плетут заклинание.

На самом деле, это очень просто, как и все вещи, о которых говорят тысячи лет. За такое время истинное значение забывается. Это недолгая остановка дыхания перед новым вдохом, перед слабо разгорающимся солнечным светом на востоке. То, что чувствуют все, но объяснить могут только немногие. Поэтому вокруг годовых праздников столько слов и обычаев.

Это будет верное заклинание, сложное, но оно того стоит. Подобного не было уже давно.

Дети приплясывают у стола в ожидании подарков. Еще не Рождество, но ведь никто не хочет, чтобы его съел Йольский Кот? Значит, нужна шерстяная обновка. В хорошем доме не забудут и о колпачках для ниссе. Яркие узоры, переплетение ниток с пожеланиями по крайней мере согреют, а то и уберегут от чего похуже.

Ниссе в здании разведки довольно ухает, обнаружив почти годовой запас носков и две новые жилетки с медными пуговицами.

Старшие могли бы почуять и остановить, но в этом-то и прелесть, и красота. Почти жаль, что не с кем поделиться, как они это придумали и как осуществят.

Сварт сидит, прислонившись к склону Скаты. В небе пляшут огни. «Лисьи хвосты», «танцоры», «костры мертвецов» — как их только не называли. Он не чувствует холода, на каменной стене за ним вспыхивают и исчезают светлые прожилки. Ската точно пытается вспомнить — как это, как раньше? Когда чертоги внутри были освещены и звучали голоса, когда ее жилы были полны серебра. Седой сгорбленный вигт в красной одежде выходит из горы, медленно подходит к Сварту, садится рядом. Он знает — последний хозяин не войдёт внутрь, не скажет слова, от которых Ската снова оживёт. Но он вигт, хранитель места, он не может терять надежду. Сварт, не глядя, кладёт руку ему на плечо, и продолжает смотреть в небо.

Они спрячут — кусок заклинания там, прядь из слов здесь. Никто не увидит, не почувствует. Зато всё будет под рукой в нужный момент. Уже очень скоро.

Маргарета и ее соседка сидят за узким кухонным столиком, пьют вино, смеются, дарят друг другу маленькие милые подарки. Блестят весельем их глаза в теплом дрожащем свете десятка свечек и волшебных голубых огоньков, разбросанных магией альвы по всей кухне.

— А как ты потанцевала на балу? Платье не подвело? Что там принц?

— Ой, было очень красиво. Принц — смотря какой. Вот Фредерик очень ответственный, но вроде никаких претензий ко мне не имеет. Пригласил на танец, разумеется с деловыми целями. Сказал, что хотел бы лично поблагодарить за сделанное для Юхана. Хороший у нас наследник, есть за что уважать.

— Да ладно… А Юхан-то сам приглашал? Или его к тебе не подпустили? Как вообще дела в этом плане?

— Да конечно подпустили, никто ж ничего такого… В целом — нормально. У него еще бродит, но скоро пройдет. У меня почти прошло, слава всем звездам, а то бы никакого удовольствия от бала не было. Сюжет конечно — хоть сказку пиши.

— Ну да, под грифом «совершенно секретно».

Маргарета только горестно вздохнула и машинально проверила охранное заклинание от прослушки. Подруге-то она верила как себе.

— Кстати, я тебе рассказывала, что к нам в Стрёммар повадился бритонский ученый? Мама его привечает.

— Да говорила вроде. Как он тебе?

— Смешной…

— Хм.

— Что?

— Да ничего, ничего… Ты маме передала от меня подарок?..

Йоль для размышлений, так говорят. Но если хочешь привлечь силы — не те, знакомые всем, а иные, темные, медленные, — надо действовать. Не злые и не добрые, эти силы просто кружат рядом, их сторонятся, а почему — не хотят объяснять. Только предостережения, точно мир всё ещё ограничен кругом света от костра, а за его пределами страшные волки. Детские сказки. Теперь они сами станут волками.

Ей снилась смерть солнца.

По лесу, среди спящих деревьев, она шла, стараясь не смотреть наверх. Под ногами были то старые слежавшиеся листья, то снег — плотный, грязный. Она знала, что тусклое небо здесь никогда не меняет цвет.

Света становилось всё меньше, путь вёл вниз, в овраг. Там тёк, не замерзая, медленный ленивый ручей, точно змея скользивший между камнями. К этой воде нельзя было прикасаться, и она осторожно пошла вдоль берега, ко входу в пещеру.

Внутри было темно, но она не останавливалась. Правая рука скользила по стене, отмечала давно знакомые метки: крошечная трещина там, нацарапанный рисунок тут. Скоро должен был показаться зал.

Она помнила об этом, но каждый раз, каждый раз зал появлялся неожиданно. Вот и сейчас она остановилась прямо перед аркой входа. Еще несколько секунд назад её здесь не было.

Внутри было тихо и светло. Свет шёл не от факелов или окон — от создания, лежащего на каменном столе в центре. Она подошла ближе, наклонилась, чтобы взять его на руки — и едва удержалась на ногах от захлестнувшей нежности и ярости.

Оно было лёгким, но с каждым шагом становилось всё тяжелее. Облик менялся всё время — вот в её руках младенец, вот высохший старик, такой же невесомый. Юная девушка, мужчина (пришлось остановиться и опереться спиной о стену, чтобы не дать ему упасть), снова младенец, старуха. Рукам было горячо и мокро, текущая из ран создания кровь жгла их. Ведь его надо было снова убить, смутно вспомнила она, чтобы оно смогло ожить.

Впереди показался свет, она заспешила. Жар от того, кого она прижимала к груди, стал просто нестерпимым, она поняла, что придется или отпустить его или сгореть, сгореть вместе. Она бежала и спотыкалась, но не разжимала рук. Нежность и ярость вели её. Нежность — к тому, истерзанному, ярость — ко всем, кто посмел бы ещё его тронуть или отнять у неё.

Ида рывком села в постели. Сердце колотилось, руки шарили по одеялу, пока не ухватились за его край. Было больно дышать. Казалось, весь дом слышит, как она всхлипывает.

Но дом молчал. Весь пансион спал глубоким сном. Маленький дом на тихой улице, занесенной снегом, в центре города, над которым продолжал торжественно падать снег.

Ей это не понравилось. Ида заставила себя опустить босые ноги на пол, морщась от холода, дошла до стола. Зажгла настольную лампу, выпила воды из чашки на умывальнике. Вернулась в кровать, села там, замотавшись в одеяло. Надо было подумать о чем-то другом.