Так Маша справилась с одним из основных элементов высшего пилотажа. И хотя ее спортивный азарт мог при малейшей ошибке окончиться плачевно, техника управления машиной и предельная собранность на этот раз не изменили ей. Дальше она стала быстро осваивать премудрости воздушной акробатики, а высокая физическая закалка и выносливость были ей в этом хорошим подспорьем. Старший тренер уже поговаривал о том, что скоро можно будет учить ее перевернутому полету. Все мы считали, что, освоив обратный пилотаж, года через полтора-два Маша сможет претендовать на место в основном составе сборной. Однако, как показали дальнейшие события, "холодный душ" ей был все-таки необходим.

Летом я оставила подругу, уехав с командой на соревнования в Англию, а когда вернулась, то еще в автобусе по дороге из Шереметьево в Москву заметила, что встречавшие нас сотрудники аэроклуба с удовольствием расспрашивают о чемпионате, но ничего не говорят о делах в аэроклубе. А ведь через несколько дней в Тушино предстояло первенство страны, да и вообще за две недели нашего отсутствия должны же быть какие-то новости!

— Как у вас здесь дела-то? Много летали? — негромко поинтересовалась я у сидевшего рядом одного из наших авиационных техников.

Тот замялся, но потом все же преподнес:

— Какие дела? Плохие дела! Маша Захаровых булькнула…

— Как булькнула?

— Очень просто, в воду. Стала "брить"[2], зацепила за воду. Самолет упал в водохранилище.

— А сама-то она как? — осторожно, с надеждой спросила я.

— Да сама-то ничего, жива, выплыла. Только лоб маленько разбила. Сразу зашили.

— Ну и что же она сейчас делает?

— Ничего! Летать ей не дают, обещают за самовольство вообще отчислить из аэроклуба.

Действительно, с ярлыком "воздушного хулигана" особо не полетаешь. И хотя разум говорил, что после такой аварии вряд ли нашей Маше удастся остаться в аэроклубе, все-таки было очень обидно, что так успешно начавшаяся ее летная карьера может внезапно оборваться. А произошло в тот июльский день примерно следующее.

Спортсмены готовились к предстоящим через несколько дней соревнованиям. Летали по маршруту. Именно здесь летчики зачастую самовольничают и снижаются до высоты нескольких метров над землей, благо что аэродром далеко и вроде бы сам себе хозяин. Но бреющий полет до сих пор полностью исключен из программы подготовки спортсменов. Считается, что это слишком сложно, да и не нужно, хотя именно его применение частенько выручало наших летчиков во фронтовой обстановке, а в сельскохозяйственной авиации без него просто не обойтись. Однако запрет был наложен, и нарушение его классифицировалось как воздушное хулиганство. Вместо того чтобы по соответствующей методике, на законном основании научиться этому непростому делу, нарушители порядка (а таких было немало) доходили до всего на собственном, порой горьком, опыте. Вот и Маша пошла по их пути. Когда ее маршрут вышел на водохранилище, она снизилась до высоты нескольких метров и полетела над водой, где, надо сказать, полет имеет свои особенности. Так, в частности, в зависимости от освещения и состояния поверхности воды летчик без соответствующего опыта может неправильно оценить свою высоту.

Так случилось и с Машей — она почти чертила брюхом самолета по зеркальной глади водохранилища. Сияло солнце, настроение было прекрасным. Насладившись полетом. Маша решила повернуть к берегу и ввела самолет в разворот. Но длина крыла оказалась чуть больше высоты полета. Вода как бы схватила самолет на полном ходу, развернула его и затянула к себе.

Удар был сильный, но через мгновение Маша очнулась. И тут-то началось самое удивительное.

На многометровой глубине летчица сумела расстегнуть привязные ремни, открыть фонарь кабины, выбраться из нее вместе с парашютом и, сильно оттолкнувшись от самолета, выплыть на поверхность. Не раз пыталась я потом представить себя в этой ситуации. Совсем не уверена, что мне удалось бы выбраться из-под воды, да еще с парашютом.

До берега было далеко, и как назло ни одной рыбацкой лодки рядом. Но здесь Маше повезло. На берегу ловил рыбу сторож, охранявший плотину. У его лодки мотор, как говорили потом рассказчики, превращая случай в легенду, заводился раз в несколько лет, да и то по большим праздникам. Увидев упавший в воду самолет, а потом и голову плывущего человека, сторож кинулся к лодке. Сообразив, что на веслах добираться слишком долго, он почти безо всякой надежды крутанул мотор, и — чудеса! — тот завелся с пол-оборота.

А тем временем в Тушино уже начали беспокоиться: самолет не вернулся на аэродром. Вскоре раздался телефонный звонок:

— В водохранилище упал самолет, не ваш ли? Летчик жив.

Тут же начальник аэроклуба Юрий Алексеевич Комицын, техник пропавшего Яка Саша Гриднев и врач отправились к месту происшествия на вертолете. Через несколько минут они были уже на месте. На первый же вопрос начальства:

— Что случилось?

Маша призналась:

— Хулиганила… Снизилась…

Всем стало ясно, что летать ей теперь не придется, — такие случаи карались однозначно.

В вертолете по дороге домой авиатехник самолета долго уговаривал Машу:

— Скажи, что мотор отказал, потому и снизилась. Меня поругают, накажут, но тебя оставят в аэроклубе.

— Нет, не могу. Зачем же я на самолет напраслину возводить буду?

— Да пойми же ты, еще не поздно! Я возьму все на себя. Ведь летать больше не дадут, как же ты будешь?

— Нет! Сама виновата, сама и отвечу, — стояла на своем Маша, отвергая единственную возможность остаться в авиации. Ее честная, прямая натура не принимала кривых путей, и она открыто шла навстречу своей участи, понимая, что может лишиться самого главного для нее — полетов. В такой ситуации не каждый бы смог устоять против соблазна. Бывало, увы, что в преддверии гораздо меньших последствий вина за происшествие взваливалась на самолет…

На этом действительно закончились для нашей подруги полеты. Начальство было сурово. Да Маша и сама понимала неотвратимость своего наказания в назидание другим. И хотя года два спустя можно было попробовать вернуться в авиацию, она не стала делать этой попытки. Но авиация осталась жить в ее душе негаснущей первой любовью и потеряла, я в этом уверена, первоклассную летчицу и будущую чемпионку.

Эпилог Машиной истории пришелся на лето семидесятого, а за два года до этого мы все готовились к всесоюзным соревнованиям в Киеве. На обратном пилотаже лежало табу, и эти соревнования опустились тогда почти до уровня второго спортивного разряда. Но одно новшество было интересным: летчикам-финалистам предстояло соревноваться за личное первенство в произвольном комплексе. Здесь открывалось некоторое поле для творчества, фантазии в выступлении. Составив его так, как хотелось, можно было в какой-то мере выразить свое пилотажное кредо и индивидуальность.

После скучной и надоевшей всем обязательной программы полуфинала новшество не могло не зацепить за живое. И вот, готовясь к соревнованиям, мы с Игорем Егоровым почему-то решили, что главное — это финальный комплекс, и оставили почти без внимания другие упражнения. Пока остальные летчики усиленно отрабатывали полуфинальную программу, мы азартно составляли свои произвольные композиции. В творческом запале мы дошли до того, что начали мечтать о музыкальном сопровождении своих комбинаций пилотажных фигур. При этом почему-то заранее причисляли себя к финалистам, не думая о том, что ими станут те, кто добьется успеха в обязательной программе.

Самоуверенность и витание в облаках сказались на самом простом: полет по маршруту мы не смогли пройти точно по времени. В списке финалистов нас не оказалось. Все труды пропали даром. Теперь нам предстояло со стороны смотреть, как выполняют произвольные комплексы те летчики, которые его почти не готовили, отдав все силы "школе". В этой ситуации оставалось лишь сохранять чувство юмора, что мы и старались делать.