В тот год к концу зимнего спортивного сезона мне удалось десять раз спуститься под куполом парашюта. Несколько раз в неделю мы отправлялись на привычный уже аэродром около Подольска. В эти дни мне, естественно, приходилось пропускать занятия в школе. Единственным оправдательным документом, как-то объяснявшим мое отсутствие на уроках, были справки, отпечатанные на крохотных листочках бумаги. В них говорилось, что податель сего действительно был такого-то числа на парашютных прыжках. И хотя справки были скреплены печатью и подписью, они производили очень уж несолидное впечатление. Однако вопреки ожиданиям мои школьные учителя вполне ими удовлетворялись и помех занятиям в аэроклубе не чинили. Главное было не запускать занятий.

Больше всего мои поездки на аэродром беспокоили родителей. Надо сказать, что, хотя я и не сообщала им о своем первом прыжке, они, как выяснилось потом, были в курсе дела. Оказывается, мать случайно наткнулась на забытую мной на столе тетрадку с конспектом лекций о парашютах. Она поняла, из какой "библиотеки" возвращалась я последнее время почти в полночь, но виду не подала. А вот когда теория закончилась и началась практика, мои частые поездки в Подольск ее обеспокоили — ведь я пропускала уроки. Недели через две такого режима состоялся разговор:

— Ты пропускаешь школу, а ведь уже десятый класс. В следующем году экзамены. Ты же можешь их не сдать. Я думаю, тебе надо прекратить прыжки или, в крайнем случае, ограничиться воскресеньем.

— Нельзя, ведь аэроклуб работает всю неделю. Да и другие школьники тоже пропускают уроки и — ничего. Ты не беспокойся, я все нагоню и экзамены сдам.

Так же, как когда-то в детстве, мы с ней договорились, что, если троек у меня не будет, я могу прыгать сколько угодно. Условие было нетрудным, ведь привычка к самостоятельным занятиям у меня уже была. Ну а родители, внимательно следившие за моими школьными делами, довольно быстро успокоились, увидев, что особых причин волноваться за предстоящие экзамены нет. Вскоре был закончен десятый класс, начались каникулы, и для меня настало время долгожданной поездки в летний лагерь аэроклуба. Еще зимой я получила третий спортивный разряд, и теперь предстояло осваивать премудрости парашютизма более интенсивно.

Летний аэродром нашего клуба располагался недалеко от подмосковного городка Чехова. Зеленое летное поле с трех сторон охватывал густой грибной лес, а от дороги оно отделялось небольшой деревушкой Волосово. В глубине аэродрома, у самого леса, стояли два деревянных барака. В одном из них и жили парашютисты.

На сборы в летние лагеря стремились буквально все занимающиеся в аэроклубе. Ведь если за всю зиму удавалось сделать десять, от силы пятнадцать прыжков, то здесь можно было лишь за один день сделать три, а то и пять. Эти возможности с лихвой компенсировали далеко не комфортабельные условия.

В комнате, куда меня поселили, оказалось семь человек. Большинство девушек были примерно моего возраста или чуть постарше. В отличие от меня, они уже не первый год занимались в аэроклубе, хотя прыжков у них было не намного больше. Нина Кузнецова и Галя Тропичева уже работали несколько лет и были людьми самостоятельными. Галя Боронина и Ира Мухина только что закончили школу и, сбросив груз экзаменов, с радостью отдались любимому спорту. Я оказалась самой младшей, но это не помешало нам сдружиться. Спортивный уровень наш скоро сравнялся, и потом несколько лет мы были вместе в одной команде. Особенно близкими друзьями мы тогда стали с Ирой Мухиной, и получилось это на почве схожих, как модно сейчас говорить, биоритмов.

Жизнь на аэродроме у нас начиналась задолго до рассвета. Часа в три, в начале четвертого мы поднимались и делали довольно интенсивную зарядку, бегали метров по восемьсот. Выполняли очень много упражнений для укрепления вестибулярного аппарата, развития реакции и координации движений. Потом бежали к стоящему во дворе умывальнику с холодной водой и весело плескались там несколько минут. Приходилось спешить, так как у склада нас уже ожидала грузовая автомашина — надо было уложить в нее парашюты. Забросив увесистые мешки в кузов, мы отправлялись вслед за грузовиком к центру аэродрома, где находился десятиметровый круг с песком. Именно в него следовало приземляться парашютистам, и каждый из нас стремился к этому изо всех сил. Увы, не всегда еще хватало у нас мастерства, и частенько приходилось встречаться с землей не в мягком песчаном круге, а на довольно твердом краю аэродрома.

Обычно с восходом солнца, часов в пять-шесть, самолеты с первыми группами парашютистов уже поднимались в воздух. До девяти часов утра мы успевали сделать два-три прыжка. А тут уже приходило время завтрака — все забирались в кузов грузовика и отправлялись в расположенный неподалеку Чехов. Спешно проглотив в столовой общепитовский завтрак, мы возвращались на аэродром, где можно было сделать еще несколько прыжков. В середине дня аэродром замирал — прыжки заканчивались. После обеда в лагере объявлялся "мертвый час" — ведь в сутки каждый из нас должен был получить свои обязательные восемь часов сна. Не умея засыпать днем, я покорно вылеживала положенные часы в кровати. Вскоре выяснилось, что я не одна "страдаю" дневной бессонницей — точно так же маялась и Ира Мухина. С этой невысокой, шустрой, кареглазой девушкой мы быстро подружились. Шепотом болтали все два часа, и, как правило, разговоры вертелись вокруг прыжков. Тут были и радостные сообщения об удачном, точном приземлении, и сетование на то, что не получается как надо отделение от самолета, и обсуждение ближайших спортивных планов. Ира рассказала, что раньше она занималась фехтованием, но, глядя на нее, мне никак не удавалось представить ее с рапирой в руках.

Довольно скоро мы приступили к затяжным прыжкам, и тут у моей подруги началась полоса невезения. Во время затяжного прыжка спортсмен падает, не раскрывая парашюта, несколько десятков секунд. Чтобы не начать беспорядочно кувыркаться, ему необходимо правильно управлять своим телом, работая руками и ногами, как своеобразными рулями. И не каждому удается сразу четко контролировать свои действия: само ощущение падения очень необычно, и быстро привыкнуть к нему психологически удается далеко не всем. Стоит несимметрично установить в набегающем потоке руки, как начинается вращение, или, как говорят в авиации, "штопор". Выйти из него непросто.

Осваивать премудрости затяжных прыжков наша женская "пятерка" начала одновременно. У одних из нас сразу получалось свободное падение, другие никак не могли справиться с коварным вращением. Не раз выпускавший нас из двери самолета инструктор Кузьма Поданев, проводив взглядом шагнувшую за борт фигуру, поворачивался к нам и, махнув рукой, возмущенно объявлял:

— Опять штопорит!

На земле каждый подробно анализировал причины постигших его неудач, выслушивал советы друзей. И все чаще Поданев, закрывая дверь самолета, молча показывал нам большой палец. Это означало, что произошла еще одна победа над штопором, что еще одна из нас смогла пропадать тридцать секунд и не закрутиться в беспорядочном вихре. И лишь у Иры Мухиной дела все не шли на лад. Это было странно, ведь она была очень спортивной девушкой, обладала хорошей реакцией и координацией движений, постоянно анализировала каждый свой прыжок. Но вот какой-то малости не хватало. Ира старалась вовсю, но результата не было. Однажды, возвращаясь с прыжков в кузове грузовика, я заметила, что она уселась в углу на груду парашютов и как-то подозрительно затихла. Подсев, увидела, что глаза у нее на мокром месте: