— Ну и что же, что убрали. Наверняка в земле еще что-нибудь осталось. Пойдем, поищем!
— Да мы и поле-то не найдем. Смотри, какая темень. Ни луны, ни звезд не видно.
— А я сейчас у ребят фонарик попрошу, у них есть.
— И лопаты у нас нет, как же мы землю-то рыть будем, — подруге явно не хотелось вылезать из дома в сырую темную ночь.
Но я уже представляла себе, как будут наши сонные девчонки удивлены и обрадованы нежданному пиру, и не хотелось отступать.
— Лопаты нет, но есть нож и вилка, вот ими и будем рыть!
Скептически хмыкнув, Ира все же стала одеваться.
Захватив с собой ведро, мы отправились в путь. Темень была такая, про которую говорят, что в ней черт ногу сломит. Даже в деревне на краю аэродрома уже не светилось ни одного огонька. Двигались мы медленно, изредка освещая путь слабеньким фонариком. Мы натыкались на какие-то кусты с колючками, спотыкались о засохшие тракторные борозды, несколько раз запутались в какой-то проволоке, но до поля все же добрались. Вытащив припасенные вилку и нож, принялись ковырять ими землю, пытаясь отыскать среди комьев земли картофельные клубни. Потом, видя непригодность своих орудий труда, начали разгребать землю руками.
Возились мы больше часа, пальцы рук уже перестали что-либо ощущать, но полведра картошки все-таки набрали. Обратный путь показался нам гораздо короче, хотя мы и тащили тяжелое ведро с землей и картошкой пополам.
Наши все уже крепко спали, и пока мы с Ирой жарили с трудом добытую картошку, никто не поднял головы с подушки. А когда принялись будить подруг, послышалось даже ворчание:
— Отстаньте от нас! Пока погоды нет, хоть отоспимся.
— Вставайте, ленивицы! — теребили мы девчонок. — Сейчас съедим картошечку с грибами — глядишь, завтра и прыжки будут, — выдвигали мы совсем уж фантастический прогноз.
В конце концов наши уговоры и аромат грибов заставили их собраться у сковородки. Шел второй час ночи. Набросив на плечи одеяла, женская команда с аппетитом уплетала нашу стряпню, забыв про сон. А мы с Ирой сидели уставшие, но довольные тем, что нам удалось-таки всех расшевелить. А утром сбылся наш "прогноз". Ветер разогнал низкую облачность, выглянуло солнце, и мы сделали свои пять прыжков. После этого при плохой погоде нам с Ирой предлагали сходить за грибами — авось распогодится.
Впрочем, описанный эпизод был одним из немногих, когда мы отвлекались от тренировок. В конце лета наша "молодежка" уже выполнила на соревнованиях нормативы первого разряда и начала осваивать программу мастеров спорта. Нам даже разрешили выступать на проходившем здесь же, в Волосово, первенстве Москвы. И хотя претендовать на высокие результаты мы не могли, польза от этих соревнований была несомненная. Мы впервые участвовали в таких относительно крупных состязаниях, и все нам было интересно. Познакомились мы здесь с парашютистами из других московских аэроклубов.
В Волосово приехали ребята из Центрального аэроклуба, Московского авиационного института, авиаспортклуба "Полет". Нас, молодых, Киселев объединил в одну команду, и выступали мы как третья команда нашего аэроклуба. Опыта у нас было мало, и результаты говорили сами за себя. Прыгая на точность приземления, я сначала вообще не могла попасть в зачетный круг, и против моей фамилии в таблице результатов появилась "баранка", то есть ноль очков. Радости было, конечно, мало, тем более что остальные наши девчонки все-таки попали в круг. Однако, подумав, я поняла, что делала все прямо противоположное тому, чему учил Киселев. Отправляясь на прыжок, все время думала о том, что нужно занять хорошее место в таблице результатов, но вовсе не анализировала обстановку в воздухе — короче, не работала, а выступала на соревнованиях.
— Так тебе и надо! Еще не то будет, если не соберешься. Ну-ка, выбрось все лишнее из головы и думай лишь о работе. Надо сделать все не хуже, чем на тренировке, — внушала я себе перед следующим прыжком. Стараясь забыть, что внизу сидят строгие судьи, а на доске висит таблица результатов, я отделилась от самолета, повторяя про себя: "Работай, думай". На этот раз хоть и в краешек зачетного круга, но попасть удалось. На третий прыжок шла уже увереннее и попала в "яблочко". И хотя общий результат был плохой, я радовалась этой маленькой победе над собой.
Рекорды из стратосферы
Соревнования на первенство Москвы продолжались, и все дни мы проводили на аэродроме. Сидя на разостланном на земле огромном брезентовом полотнище, именуемом в просторечии "квадратом", спортсмены, ожидая своей стартовой очереди, балагурили, обсуждали последние новости. В один из дней прошел слух, что команда авиаспортклуба "Полет" под руководством Александра Петриченко собирается предпринять попытку установить новые мировые высотные парашютные рекорды. Мы знали, что на протяжении последних полутора-двух лет эти рекорды несколько раз улучшались, причем соперничество шло в основном между двумя командами — "Полета" и воздушно-десантных войск. И вот теперь "полетовцы" намеревались сказать в этом споре последнее, решающее слово. Предыдущие рекорды были установлены с высоты двенадцать километров, Петриченко же планировал "забраться" километра на два выше. А так как в то время практически не было самолета, способного поднять большую группу людей выше четырнадцати километров, то в случае удачи рекорды "Полета" могли остаться не побитыми многие годы.
Команда "Полета" размещалась здесь же. Ее руководитель — высокий, богатырского телосложения и громкоголосый Петриченко расхаживал между лежащими на земле парашютами, но никакой информации по поводу рекордов не сообщал. Ни о месте, ни о дате предстоящей работы никто не знал, но и того, что стало известно, оказалось достаточно для повышенного интереса к ней. Сидящие рядом со мной оживленно рассуждали:
— Говорят, будут устанавливать мужские и женские, групповые и одиночные высотные рекорды. С задержкой раскрытия парашюта придется падать несколько минут. Здорово!
— Так ведь будут и с немедленным раскрытием, а это вообще почти полчаса под куполом. Вот повезет ребятам! Хоть бы взглянуть на землю с такой высоты!
Признаюсь, что столь восторженное отношение к высотным прыжкам было мне не совсем понятным. Прыгать только ради того, чтобы посмотреть на землю? Высотные рекорды представлялись заманчивыми прежде всего из-за своей необычности, возможности узнать новые стороны парашютного спорта. Мои подруги отнеслись к новости тоже не столь восторженно, как ребята. Мыс Мухиной рассуждали так: ничего особо сложного в длительных затяжных прыжках нет. Если умеешь падать тридцать секунд, то сможешь и несколько минут. А если открыть парашют сразу, то вообще все просто. Спускайся, да только смотри, чтобы с кем-нибудь из группы в воздухе не столкнуться. Для таких рекордов вполне достаточно иметь около сотни прыжков и не надо быть мастером спорта.
Наше отношение к подобным прыжкам было навеяно тем, что, имея к тому времени первый разряд и примерно сотню раз покинув борт самолета, мы как бы примеряли предстоящие рекорды, вызвавшие столько разговоров, к себе. И после такой "примерки" поняли, что вполне бы потянули. С другой стороны, было ясно, что шансов участвовать в этой работе у нас нет, так как в рекордную группу входили в основном опытные парашютисты "Полета". Поэтому у меня не возникало и мысли, что кто-то из нашей "молодежки" может попасть на эту работу. И все же было досадно, что мои прыжки не начались года на два раньше — уж тогда-то, казалось, все было бы возможно.
Первенство Москвы подходило к концу, наша "молодежка" выступила довольно ровно, и Киселев говорил, что в целом доволен нашим боевым крещением. В последний день соревнований все мы ожидали приземления одной из поднявшихся в воздух команд. Днем предстояло награждение победителей, после чего все могли разъехаться по домам. Настроение было чемоданное, никто даже не спешил укладывать свои парашюты — прыжков больше не предвиделось. Как говорится, тишь да гладь. И вдруг Ира Мухина, не скрывая радости, принесла мне даже не новость, а, скорее, гром среди ясного неба:
