— Вот мы говорим о том, что потребности у человека все время растут. Но при коммунизме: "от каждого по способностям, каждому по потребностям". Так что же? Все будут удовлетворены, у каждого все есть, и ему ничего уже будет не надо? Но ведь это застой?

Хитро прищурившись, он смотрел на нас, ожидая ответов и радуясь, если мы все же начинали шевелить мозгами и могли что-то ответить или возразить ему. Так каждый раз он заставлял нас думать, понимать настоящее и прогнозировать будущее. В отведенные расписанием немногие часы занятий по обществоведению Дмитрий Захарович умудрился не только вложить нам в голову объем знаний, предусмотренный программой, но и научить творчески, самостоятельно прикладывать законы диалектики к явлениям жизни. А это уже больше, чем просто учеба. На этих уроках закладывалась наша осмысленная гражданская позиция, а за ней стояли наши учителя, такие, как Дмитрий Захарович.

1961 год начался как обычно. Мы с друзьями все так же ездили на каток в парк имени Горького. Большинство дорожек парка заливалось льдом, и мы любили кататься вдоль набережной Москвы-реки. Вечерняя иллюминация то удлиняла, то укорачивала скользящие под музыку тени. Было весело и немного жутко — ходили разговоры, что самые отпетые хулиганы города носятся по набережной на своих беговых "ножах", устраивают потасовки. Об этом не раз предупреждали опекавшие нас мальчишки, но все обходилось без острых приключений.

Были среди нас и свои конькобежные лидеры. Таня Сеницкая даже сагитировала нас, трех или четырех девчонок, записаться в спортивную секцию. Я походила туда несколько раз, но увидев, что занимаются там имитацией бега без коньков, а льдом и не пахнет, бросила. Терпения мне явно не хватало. По той же причине через два занятия сбежала и из теннисной секции — слишком скучным показалось стучать мячиком об стенку, но не видеть перед собой соперника.

Мы росли, но по-прежнему любили собираться в своем большом подъезде или во дворе, все так же проводили вместе свободное время. Но у каждого из нас уже появлялись свои склонности и интересы, которые, если и не обернулись потом профессией, определили пристрастия на всю жизнь. Некоторые из моих подруг хотели выучить несколько иностранных языков, побывать в разных странах. Особый интерес вызывали у них Куба, Мексика, страны Латинской Америки, о которых в то время много писали в прессе, рассказывали по телевидению. Испанский язык казался им прекрасным и загадочным. Другие мечтали стать актрисами, занимались в драматических кружках и с успехом выступали на школьных вечерах. Некоторые из них потом действительно связали свою жизнь с искусством.

У меня в то время наступил период запойного чтения, благо в доме было много книг. Вернувшись из школы домой и наскоро перекусив, я тут же забиралась в огромное кожаное кресло и до самого возвращения родителей с работы, пока никто не мешал, читала подряд все имеющиеся на полках собрания сочинений. Тут были Тургенев и Золя, Джек Лондон и Лев Толстой, Лермонтов и Бальзак, Драйзер и Куприн, Мопассан и Чехов, Дюма и Жорж Санд… Только за Диккенса я не рискнула взяться — слишком длинным показался ряд из более чем двадцати зеленых книжек на полке. Конечно, чтение это было своеобразным. Страницы с длинными философскими рассуждениями и подробными описаниями природы мной безжалостно пропускались. Хотелось действия, узнать, что же герои будут делать дальше, чем все закончится. Даже толстая книжка прочитывалась за день-полтора. Через две-три недели такого чтения наступало перенасыщение, голова уже не воспринимала новых сюжетов, начинали уставать глаза. На некоторое время книги забрасывались. Но вскоре все повторялось сначала. Конечно, позднее, повзрослев, я перечитывала многие из этих книг более внимательно и не единожды, делая каждый раз все новые и новые открытия на страницах, пропущенных в детстве. И сегодня чтение доставляет мне не меньшее удовольствие, чем двадцать с лишним лет назад.

В общем мои интересы имели тогда в основном гуманитарно-спортивный характер и уж никак не технический. У ребят было, конечно, по-другому. Занимали их, мне кажется, больше всего автомобили и мотоциклы. В это время мы уже привыкли к тому, что в небе над нашей головой летают спутники. Знаменитые собаки Лайка, Белка, Стрелка уже выполнили свои полеты. Как это обычно бывает у детей, мы принимали эти достижения как должное, как будто всю нашу еще короткую тогда жизнь так и было. А ведь после первого спутника прошло тогда всего три с небольшим года.

День 12 апреля не предвещал ничего необычного. Так же, как и всегда, мы отправились в школу. Занятия шли своим чередом. Не могу точно сказать, откуда мы узнали о первом полете человека в космос. Скорее всего, кто-то из учителей, услышав радио, принес нам эту весть. Знаю только, что домой из школы я вернулась с именем Юрия Гагарина и названием корабля "Восток" на устах. В тот день над Садовым кольцом, около которого стояла наша школа, летали вертолеты, с которых сбрасывали пачки светло-зеленых листовок. Кто-то из ребят принес несколько штук. На небольшом листочке бумаги было сообщение о первом полете и фотография первого космонавта. Помню, меня удивило и даже несколько разочаровало тогда, что майор Юрий Гагарин был изображен в простом летном шлеме и куртке, а не в специальных космических доспехах и даже не в военной форме. Вместо ожидаемого дюжего молодца с квадратным волевым подбородком и орлиным взором, как в фильмах тех лет о летчиках, на нас глядел простой, симпатичный парень, встретив которого на улице можно было и не узнать среди других людей.

Но ликование по поводу полета все более нарастало. На следующий день только и разговоров было, что об этом событии. А14 апреля, в день приезда Гагарина в Москву, к нашему ликованию добавилось волнение. Приближался час прибытия космонавта, а мы все еще не решили, как нам его увидеть. Особенно бурлили старшеклассники. И вот, очевидно, у них было принято решение. По всем этажам пронесся клич:

— Идем встречать!

Все начали судорожно собирать портфели.

Мне же как назло выпало дежурить по классу и, помимо других обязанностей, следовало отнести в учительскую принесенный перед уроками классный журнал. Делали это мы всегда охотно, так как можно было открыть журнал и подсмотреть, возле каких фамилий стоят точки — так некоторые учителя заранее намечали, кого им следует спросить. Но было не до этого.

Когда я отправилась наверх в учительскую, навстречу мне по лестнице уже скатывались сорвавшиеся с уроков старшеклассники, и мне стоило большого труда двигаться против этой лавины. Избавившись от так не ко времени подвернувшегося журнала, побежала вниз, к выходу. Толпа неслась весело, с азартом. Мало кто понимал, куда же надо идти и что делать дальше, но мы, движимые своеобразным стадным чувством, об этом не думали. Внизу образовалась толчея, так как там была перегородка, а в ней довольно узкая для такого случая дверь. Некоторые учителя безуспешно пытались остановить нас на лестнице. Вид у них был совершенно растерянный. Большая часть ученического потока уже вырвалась на улицу, оставшиеся катились по лестнице, подпираемые сверху. Еще несколько минут, и вся школа была бы пуста. Внезапно дружный топот наших ног прорезал грозно-отчаянный крик:

— Не пу-щу!

Завуч школы, раскинув руки, как это, наверное, делают смельчаки на пути понесших лошадей, бросилась наперерез нашей толпе, встала в двери, перегородив проход своей маленькой фигуркой. Чуть не сметаемая ребячьим потоком, она еще отчаяннее и грознее кричала:

— Не пущу! Не позволю срывать уроки!

Толпа отшатнулась, подпираемая сверху, снова подалась вперед, но все же остановилась. Некоторые из мальчишек, решив, что здесь теперь не убежать, шмыгнули в классы второго этажа и попытались выскочить в окна. Кое-кому это удалось. Остальные стояли на лестнице, не зная, что делать дальше. Так продолжалось минут тридцать, после чего учительские кордоны сняли, так как уроки во всей школе все равно были сорваны. Тем не менее нас сурово предупредили, что тот, кто уйдет, — будет исключен из школы. Однако, резонно решив, что всех все равно не исключат, мы двинулись на улицу. Правда, первый порыв уже прошел, да и те, кто убежал раньше, маялись, не зная толком, куда же надо идти, чтобы увидеть космонавта. И мы стали обсуждать, чем кончится наш побег. Хорошего никто не ждал: уж больно грозно были настроены учителя. Но, к нашей радости и удивлению, никаких неприятностей не случилось. Не знаю, удалось ли кому-либо из учеников других школ увидеть в этот день Гагарина, — в нашей таких счастливчиков почти не оказалось.