Одна из наших летчиц, назовем ее Леной, попала в "немилость" к врачам. Что-то случилось у нее с глазами, она стала хуже видеть. Долго Лена скрывала свою беду от медиков, но в конце концов они заподозрили неладное и начали к ней присматриваться с пристрастием. Измученная постоянными конфликтами с врачами, она дралась с ними буквально до конца, но проиграла. В тот день Лена, уходя домой, оглянулась на белоснежное здание и в сердцах выпалила:

— Тьфу-ты, извели совсем! Чтоб они тут все сгорели!

Каково же было ее изумление, когда, придя на следующее утро, увидела, что все правое крыло ЦАКа действительно сгорело и стоит закопченное, с выбитыми пожарниками стеклами. Один из них погиб под рухнувшим перекрытием. Не знаю, поверила ли она в нечистую силу, но еще долго не могла прийти в себя, заявляя, что "накаркала" беду на аэроклуб. Впрочем, вскоре выяснилось, что "нечистой силой" оказался один из сотрудников, заядлый курильщик, который оставил тлеющий окурок в своем кабинете.

Как бы то ни было, наверное, именно такие случаи с совпадениями и дают начало самым несуразным историям, легендам, байкам. У нас на глазах зарождались некоторые из них, а в их основе лежали реальные люди и события. И здесь мне хочется, несколько забегая вперед, рассказать об одной из наших летчиц, которая хотя и не стала чемпионкой, но оставила о себе яркие впечатления. Ее аэроклубовская история, обрастая несуществующими подробностями, превратилась со временем в легенду.

Появилась она в нашем аэроклубе в самом конце 1968 года. Вернее, сначала появилась не она, а слух, что будет у нас новая летчица из Кирова. Мы познакомились с ней на собрании самолетного отряда, которое проводилось в аэроклубе перед Новым годом. Мы увидели перед собой симпатичную кареглазую девушку с доверчивой, чуть застенчивой улыбкой. Маша как-то сразу вошла в наш коллектив, как будто мы ее давно и хорошо знали. Она не скрывала причин своего появления в Москве: окончила школу в родном Кирове, поступила в аэроклуб, а работать пошла в пожарную охрану, чтобы после суточных дежурств иметь несколько свободных дней для полетов; через два года стала уже достаточно подготовленной летчицей, отправилась в Москву, решив, что в Центральном аэроклубе сможет быстрее достичь спортивных высот.

Надо сказать, что не одна Маша пришла к нам с такими надеждами. В тот год лишь в Тушино мы еще продолжали тренироваться по полной программе мировых чемпионатов, так как сборные команды страны готовились на базе нашего аэроклуба и самолетами мы обеспечивались неплохо. Вот это, естественно, и стало как магнит притягивать в Москву тех, кто страстно стремился совершенствоваться в авиаспорте. Конечно, не так-то просто попасть в ЦАК из периферийного авиаспортклуба, но самым упорным и настойчивым это удавалось, причем в основном ими были девушки. Маша и оказалась первой среди них.

Приехав в Москву, она не изменила своей профессии и продолжала работать инспектором пожарной охраны. Ее объектами стали знаменитые театры, музеи, библиотеки, выставочные залы. А так как Маша любила искусство, была страстной театралкой, всегда самозабвенно слушала музыку, то работа позволяла ей получать, пожалуй, не меньшее удовольствие, чем сами полеты. И когда кто-то из нас, неосторожно шутя, вспомнил известную присказку о пожарнике, который спит, пока служба идет, то тут же получил от нее очень серьезное и аргументированное разъяснение по поводу важности и сложности охраны произведений искусства.

Благодаря Маше мы всегда знали о готовящихся в Москве интересных выставках и как только они начинали работать направлялись туда. При этом Маша, уже успевшая всесторонне изучить свой объект, с удовольствием выполняла роль экскурсовода. С появлением Маши в аэроклубе все мы как-то лучше узнали друг друга, начали встречаться не только на полетах и занятиях, но и в редко выпадавшее свободное время. Ведь жили мы в вечной погоне, по крайней мере, за двумя зайцами. Основная часть нашего самолетного отряда состояла из студентов-маёвцев. Учились мы на разных курсах и факультетах, но все были озабочены одним: как бы побольше полетать в Тушино и в то же время не запустить дела в институте до того опасного предела, после которого начинается академическая неуспеваемость, снятие со стипендии и все прочие неприятности. Приходилось более или менее успешно разрываться между аэроклубом и институтом. И даже те из нас, кто приехал из маленьких тихих городков, вскоре ничем не отличались от вечно спешащих и занятых москвичей. А вот нашей Маше удалось сохранить свое удивительное спокойствие, степенность, которые лишь в минуты веселья взрывались заливистым, заразительным смехом.

Маша в отличие от нас, студентов, была уже вполне самостоятельным человеком, мы даже порой ласково звали ее Марией Васильевной. Поселилась она в крохотной комнатке коммунальной квартиры, за окнами которой сквозь ветви деревьев был виден Комсомольский проспект. Эта комнатка, где, кроме дивана, шкафа и столика у окна, уже не нашлось места для другой мебели, стала для нас местом редких, но желанных встреч.

— Что-то Маши давно не видно, давай нагрянем к ней на чай, — говорила иногда Лариса Шатохина.

И мы, традиционно прихватив с собой торт, отправлялись в гости. Увидев нас на пороге с коробкой, хозяйка всплескивала руками, сокрушаясь по поводу очередного покушения на ее талию, тут же начинала "утрамбовывать" нас, как сельдей в бочке, в своей комнатушке. И убегала ставить чай, заваривать который она была большая мастерица.

Все наши разговоры здесь возвращались в конце концов к общей "болячке" — полетам. И были "заезжены" так же, как Машины любимые пластинки. Каждый считал, что летает меньше и хуже, чем надо. Вспоминались различные аэродромные эпизоды, выяснялось, у кого что не получается и почему, строились планы на будущее. Равнодушным эта тематика не могла оставить никого.

Летала Маша много. Но хорошего всегда хочется еще больше. Поэтому, наверное, она считала чуть ли не кровной обидой, если инструктор почему-либо не мог предоставить ей максимально разрешенные три вылета в день. Способностей, физической выносливости и упорства ей было не занимать, и она за шесть месяцев смогла шагнуть к программе мастера спорта. Впервые в эту норму, кроме комплекса фигур, входил полет по маршруту, где основная сложность заключалась в том, чтобы не заблудиться, увидеть и записать выложенные на поворотном пункте знаки из белых полотнищ и вернуться на аэродром с точностью до пятнадцати секунд. Но путь в сборную лежал через многозвенную цепочку соревнований, и Маша каждый раз упорно готовилась. Летом того же года мы с ней отправились в старинный подмосковный город Коломну на зональные соревнования.

Нам очень понравился этот неспешный зеленый городок. Но побродить по нему было некогда: дела не ждали. Аэродром находился за городской окраиной. Туда мы и отправились.

Добравшись на автобусе до нужной остановки, увидели, что летное поле лежит по одну сторону дороги, а по другую — небольшая деревушка, осевшая на высоком берегу Оки. К краю аэродрома прилепились несколько домиков. В одном из них разместился штаб соревнований. Представились, получили информацию о процедуре соревнований, отправились размещаться по соседству. Устроившись, пошли на стоянку, нашли закрепленный за нами Як, познакомились с авиатехником, и началась работа. Назавтра предстоял облет аэродрома, и перед этим надо было по картам и схемам изучить район полетов, его особенности, а в заключение всего сдать зачеты. К вечеру, когда со всеми этими заботами было покончено, вспомнили, что голод не тетка. Но оказалось, что на аэродроме нет столовой и придется три раза в день ездить за несколько километров в ближайшее кафе.

Вернувшись из невольной поездки, мы с Машей решили пройтись к реке. О предстоящих полетах, как и обычно на соревнованиях, никто из нас не заговаривал. Под рукой оказалась другая актуальная тема.