— Представляешь, Маша, сколько времени мы будем терять туда да обратно. Как ни крутись, а многие выступления пропустишь.

— Да и пройтись нам будет некогда, а здесь так хорошо! Тишина, река, буренки…

— Эх, молочка бы парного: всю жизнь мечтала попробовать.

— А давай попросим нам продать. Вон бабуся ходит во дворе.

— Слушай, Маша, а если нам вообще недельку на молоке пожить, а в столовую со всеми не ездить. Время сбережем.

— Ой, правда, давай посидим на диете. Да к тому же, нам с тобой и похудеть не вредно. Вернемся домой — нас не узнают!..

Постановив "точить фигуры", мы три раза в день отправлялись через дорогу в деревню, забирали оставленную нам многолитровую банку с молоком и, усевшись над Окой, любовались полями, лежавшими за рекой, обсуждали ход соревнований и, тихо радуясь своей выдумке, раз за разом незаметно поглощали содержимое емкости и припасенные по этому случаю булки.

Таким образом мы замечательно прожили целую неделю, благополучно стали мастерами спорта и довольные собой вернулись в Москву. В Тушино ехали радостные, предвкушая поздравления, но там нас действительно "не узнали". Первый же встретивший нас в аэроклубе — Машин инструктор Валера Морозов спросил:

— Девчонки, что это с вами?

Мы вопросительно уставились на него.

Морозов подвел нас к огромному, во всю стену зеркалу, с давних времен висевшему в фойе аэроклуба, и мы поняли… На нас смотрели две розовые, круглые физиономии, увеличившиеся за неделю в объеме, как нам тогда показалось, ровно наполовину. Там, в Коломне, некогда было поглядывать в зеркало, а деревенский воздух, хлеб и молоко делали свое дело. Немедленное и тщательное взвешивание в санчасти аэроклуба показало, что "диета" вылилась для нас в привес на четыре-пять килограммов и этому не смогли помешать даже соревновательные стрессы. Долго потом вспоминали мы коломенское молочко и удивляли знакомых своим далеко не "балетным" видом.

Но в тренировках щадящих перерывов не было. Маша прогрессировала особенно быстро. Ее упорный характер уже стал проглядываться в рисунке фигур, которые она чертила в воздухе на своем Яке. Тренеры сборной команды страны начали к ней приглядываться, а после ее успешного дебюта осенью того же года на первенстве СССР в Киеве способную девушку пригласили на зимние сборы в Тушино. Так частенько делали у нас в команде, когда хотели проверить, как пойдут у летчика дела в высшем пилотаже, насколько он перспективен для сборной. Маша и здесь пришлась ко двору. Трудилась она много и шаг за шагом продвигалась к тому моменту, когда можно было начинать учиться перевернутому полету. Как и у всех, у нее были свои трудности, но вот преодолевала она их с удивительным упорством, порой упрямством, которое иногда даже пугало нас.

Той зимой Маша отчаянно отрабатывала различные фигуры на вертикальных линиях. Ведь для того чтобы получить у судей максимальную оценку за любую фигуру на вертикали, совершенно недостаточно научиться по-разному вращать здесь самолет вокруг своей оси. Прежде всего необходимо уметь вывести самолет строго вертикально к поверхности земли, не отклоняясь некоторое время от воображаемого отвеса. При этом машина успевает пройти до полукилометра по высоте и, если полет выполняется вниз, по направлению к земле, быстро разгоняется до максимальных скоростей. Конечно же, прежде чем научишься делать все это четко и красиво, приходится прилично попотеть, таская свой самолет на вертикалях.

Именно этим и занималась Маша тем морозным февральским днем над Тушинским аэродромом. Как назло, самая трудная часть — вертикаль вверх — получалась у нее хорошо, а вот относительно простой полет по вертикали вниз никак не удавался. То ли вид быстро надвигающейся земли, то ли неточно определенное время заставляли Машу выводить самолет в горизонтальный полет гораздо раньше, чем требовалось. Фигура пилотажа теряла свой четкий рисунок, и наблюдавший за полетом с земли Игорь Егоров уже не первый раз брался за микрофон:

— Тридцать пятый! Вниз положительная вертикаль двадцать градусов. Рано выводишь, рано!

— Поняла, — раздавалось в ответ, и все повторялось сначала.

После того как два полета не дали видимых результатов, Игорь удрученно сказал:

— Ну что, Марья Васильевна? Не выходит ничего! Если нет вертикали, нет пилотажа.

И все пошли в деревянный стартовый домик, который в сильные морозы вытаскивался на летное поле стареньким, кряхтящим трактором. В домике уютно потрескивали дрова в печке, и летчики дружно балагурили в ожидании новых вылетов. Только Маша уединилась в угол. Чувствовалось, что она тяжело переживает свои неудачи, что-то невесело думает, решает. Минут через сорок она вышла из домика и направилась к самолету — очередной полет у нее опять был на "точку", то есть пилотаж должен был выполняться прямо над аэродромом.

— Игорь, пойдем посмотрим за Машей, подскажешь ей ошибки, — потянула я следом Егорова.

Окутываемые паром, мы вывалились из домика на мороз, Егоров взял в руки микрофон и началось…

Машин самолет зашел для пилотажа, разогнался и прямо над нашей головой вырвался на вертикаль.

— Вверх — нормально, — передал Игорь.

Тем временем самолет завис в верхней точке, повернулся носом вниз и устремился к земле. Вот уже пройдено расстояние, после которого Машу невозможно было уговорить остаться на вертикали.

— Тридцать пятый, теперь лучше! — порадовался, было, Егоров.

А самолет все шел вниз. Для вывода в горизонтальный полет требовался уже больший запас высоты, чем тот, к которому Маша привыкла.

— Вертикаль хорошая, выводи, — подсказал Игорь.

Но не тут-то было.

— Тридцать пятый, достаточно, выводи! Выводи!!!

Однако Маша "закусила удила".

Мы следили за красным Яком, и нам казалось, что он мчится, прицеливаясь, прямо на нас. Скорость самолет разогнал уже большую. Высота быстро уменьшалась, а Маша все выдерживала и вертикаль, и характер. Теперь для благополучного выхода в горизонт требовалась точная и плавная работа, и, чтобы не испугать пилота резким словом, Егоров с каждой секундой все ласковей и ласковей повторял:

— Тридцать пятый, выводи, хватит разгоняться, выводи…

Чтобы не терять глазами мчащийся на нас с бешеной скоростью самолет, приходилось все больше запрокидывать голову. Внезапно я поймала себя на том, что начинаю непроизвольно приседать, как бы под давлением стремящегося к нам самолета. Собираясь пошутить по поводу своих подкосившихся коленей, я повернулась к Егорову, но увидела, что и он, держа у рта микрофон, тоже стоит на полусогнутых и продолжает уговаривать Машу "плавненько взять ручку на себя".

Наконец насладившись, по-видимому, получившейся вертикалью. Маша решила, что пора и выводить. А так как высотенки было уже маловато, она рванула самолет, и тот как пробка выскочил в нормальный полет. Мы облегченно вздохнули, посмеялись над своими приседаниями, но оказалось, что расслабляться рано. Маша разогналась и снова зашла над нами.

— Тридцать пятый, вертикаль нормальная, но выводить надо метров на двести выше, — поспешил предупредить Игорь.

— Поняла, — согласилась Маша, и все повторилось.

Опять она мчалась на нас, опять, глядя на нее, у нас гнулись ноги в коленях и опять Игорь уговаривал ее "выводить".

Все тридцать минут, отпущенные для полета. Маша гоняла вертикали у нас над головой, заставляя все время гадать, хватит ей высоты или нет. Наконец рация донесла усталое, но довольное:

— Тридцать пятый, задание закончено!

Спортсменка посадила самолет и — прямиком к Егорову, излучая столь откровенную радость и удовлетворение, что Игорь, собиравшийся как следует ее отругать, только и смог сказать:

— Ну, Мария Васильевна, и напугала ты нас, чуть на землю не положила…

— А вертикаль, вертикаль-то как?

Маша еще не успела выйти из охватившего ее азарта и стремилась к одному — еще раз услышать, что в борьбе с вертикалью победа осталась за ней. Егоров, поняв это, обреченно махнул рукой и, бросив: "нормально", направился греться и… остывать в домик.