Конечно, радость встречи с родными, друзьями, с запахом трав и ощущением незыблемой опоры под ногами — все это не может сравниться ни с чем. Но, глядя из иллюминатора на Землю, на темное звездное небо, думалось: неужели же больше никогда этого не увижу, не испытаю приятного чувства невесомости, когда можешь парить в безопорном пространстве, где можешь позволить себе спать на стене, танцевать на потолке, кувыркаться и плавать в свое удовольствие по станции.

Когда потом меня спрашивали, с чем можно сравнить невесомость, ответ обычно бывал таким: "В море или бассейне наберите побольше воздуха в легкие и окунитесь с головой в воду. Закройте глаза, расслабьте руки и ноги — вот вам почти невесомость". Может, это и не совсем похоже, но после полета, желая хоть в какой-то степени напомнить себе о нем не мысленно, а физически, я поступала именно таким образом. И мне казалось, что я вновь на станции, вновь свободно плаваю в ее отсеках, наслаждаюсь безопорным парением. Впрочем, все это происходило уже позднее, на Земле, а тогда мы сидели в спускаемом аппарате корабля, снова упакованные в скафандры, ожидая самого ответственного и, как оказалось, самого эмоционального участка полета.

Когда включился и отработал положенное время двигатель, стало ясно, что посадка произойдет в расчетном районе. Наш корабль, сойдя с околоземной орбиты, устремился к Земле. Вскоре произошло разделение отсеков, и капсула нашего спускаемого аппарата окунулась в верхние слои атмосферы. Почувствовалась легкая перегрузка. Тихо срабатывали двигатели системы управления спуском, автоматика вела нас в расчетную точку. Впрочем, наш командир, Леня Попов, был готов в любой момент взять управление на себя и поправить при необходимости автоматику.

Все сильнее давили перегрузки, которые после отдыха мышц в невесомости ощущались нами в полной мере.

Прошло еще несколько минут. Теперь мы ждали раскрытия парашюта. Это, пожалуй, именно то событие, после которого экипаж позволяет себе вздохнуть свободнее, — главное дело сделано, и под огромным куполом парашюта сила притяжения медленно, но верно тянет тебя домой, к Земле. Правда, как и в авиации, считать оконченным полет можно лишь тогда, когда ты уже вылез из кабины и отошел от нее на приличное расстояние. И все же нет, думаю, такого события, которого любой человек, возвращающийся на Землю, ждал бы с большим нетерпением и напряжением, чем рывок при раскрытии парашюта и затем мерное покачивание на его стропах. Лишь пройдя через спуск и посадку, можно считать себя космонавтом.

Приземлялись мы поздно вечером. Еще сверху, глядя в иллюминатор, заметили, что под нами движутся огоньки — это спешили к месту посадки десятки автомашин. В конце августа поля в Казахстане, где обычно приземляются наши корабли, уже убраны, и ничто не мешает со всех сторон, не выбирая дорог, съезжаться встречающим.

Когда открылся люк и мы выбрались из спускаемого аппарата, вокруг собралось уже очень много людей. Мы посидели немного в специально доставляемых к кораблю легких переносных креслах, утерли пот, дали первое после посадки интервью, и надо было двигаться в медицинскую палатку, которую обычно разбивают в нескольких десятках метров от спускаемого аппарата. Встали, под предводительством одного из врачей пошли и… заблудились в густой толпе. Кругом улыбались, протягивали руки и цветы люди. Мы шли и никак не могли дойти до места. Леня Попов остановил нашего предводителя: "Где же палатка?" Но тот, беспомощно озираясь кругом, лишь развел руками.

Мы оглянулись назад, рассчитывая, что Саша Серебров, как самый высокий из нас, увидит палатку и проведет нас к ней. Но и Саша пропал. Получалось, что мы с Леней не только сами заблудились, но еще и бортинженера потеряли. Мы шли в скафандрах, взмокшие после посадки. Степь дышала на нас своим вечерним душным теплом. Отшагали мы по ней уже не одну сотню метров сразу после невесомости. Пот лил с нас градом, но спасительная палатка как сквозь землю провалилась. Встречающие, окружившие нас плотным кольцом, тоже ничем не могли помочь. Мы увидели пустой старенький автобус и залезли в него, присели. Наш сопровождающий попросил кого-то залезть на стоящий рядом комбайн, который тоже прикатил на встречу. Вот оттуда, сверху, только и обнаружилось наше прибежище. Вскоре там появился и Саша Серебров, который отстал и тоже застрял по дороге. Лишь теперь мы смогли скинуть свои доспехи, передохнуть, а заодно и посмеяться над первым после полета земным приключением. Мы чувствовали себя счастливыми, и весь полет представлялся нам теперь как одно прекрасное мгновение.

После возвращения в Москву и теплой встречи с родными и близкими состоялся наш доклад Государственной комиссии о результатах полета. Один из главных выводов заключался в том, что "полет первого смешанного экипажа убедительно показал, что женщины могут успешно работать на борту орбитальной станции…". Работоспособность смешанного экипажа оценивалась как высокая.

Привезенного нами экспериментального материала хватило не на один месяц работы различным научно-исследовательским организациям. Нам же троим предстояло еще изложить все аспекты полета в обстоятельном письменном отчете, за который мы и засели. И с каждой страницей возникали в памяти восемь суток, прожитые на орбите. Леонид Иванович Попов даже шутил по этому поводу: "Пока пишем отчет — полет продолжается".

Но вот поставлена последняя подпись под нашим коллективным трудом, и после короткого отдыха возобновилась обычная работа. Для меня это были полеты на фирме А.С. Яковлева, спортивные тренировки, встречи с разработчиками выполненных на орбите экспериментов.

В череде текущих дел незабываемый след оставила поездка к Анне Тимофеевне Гагариной в город, носящий имя ее сына. Раньше по дороге в Вязьму, где в течение почти двух лет мне довелось летать, я частенько проезжала через Гагарин. И каждый раз, глядя из окна железнодорожного вагона, думала о том, что здесь живет женщина, подарившая миру первого космонавта. И вот летом 1983 года мне удалось встретиться с ней.

Мы приехали в жаркий день. Навстречу нам вышла Анна Тимофеевна, и, хотя раньше мы не встречались, сразу заговорили как старые знакомые — так проста и естественна была она.

Анне Тимофеевне нездоровилось, она недавно выписалась из больницы, и мы все уговаривали ее больше сидеть, не беспокоиться из-за нас. Похоже, она вняла нашим словам. Но вскоре встрепенулась, взглянула на часы и принялась собираться. Оказывается, через полчаса она обещала быть в расположенной неподалеку школе, носящей имя ее сына, чтобы встретиться с пионерами, приехавшими в город на экскурсию. Нас она пригласила с собой.

С трудом дошла Анна Тимофеевна до машины, а когда подъехали к школе, медленно, часто отдыхая, поднялась по старинной, чугунной лестнице на второй этаж. Переводя дух, села за стол президиума. Казалось, что у нее не хватит сил на выступление. Но вот она взяла слово и — преобразилась!

Собрав, очевидно, свои силы и волю, она убежденно, с какой-то внутренней энергией говорила с ребятами, но не о своем сыне, нет. Она говорила о том, какими бы ей хотелось видеть пионеров, о том, как надо любить свою Родину, быть полезными ей. Рассказывала о случаях из своей жизни. Ребята слушали с живым, неподдельным интересом. Думаю, встреча запомнилась им надолго. А мне все время приходила в голову одна мысль: "Именно такой и должна быть мать Гагарина".

Очень не хотелось вечером уезжать из гостеприимного дома Анны Тимофеевны, расставаться с этой великой русской Женщиной. Она проводила нас до калитки, и мы долго еще находились под впечатлением от встречи с ней. Увы, больше нам повидаться не удалось, менее чем через год Анны Тимофеевны не стало.

Примерно тогда же, в марте 1984 года, произошло другое событие, в которое никак не хотелось верить. При выполнении испытательного полета погиб Александр Васильевич Федотов. Для каждого, кто знал его, кто хоть в какой-то мере мог считать себя его учеником или другом, это событие прошло через сердце, оставив там незаживающий рубец. Много званий было у Александра Васильевича: Герой Советского Союза, заслуженный летчик-испытатель, лауреат Ленинской премии, генерал-майор авиации, восемнадцатикратный рекордсмен мира… Все понимали, что страна потеряла своего лучшего летчика-испытателя, которым гордилась вся наша авиация.