В середине сентября того же 1965 года рекордные группы отправились под Саратов, где и предстояло выполнять высотные прыжки. Место это выбрали не случайно — ведь при спуске с большой высоты трудно рассчитать точку приземления, поэтому организаторами подбиралась для работы равнинная местность, чтобы даже ночью можно было благополучно закончить прыжок. Степи под Саратовом как нельзя лучше отвечали этому требованию.

Стояла сухая осенняя погода, и мы с Ирой думали, что отпрыгаемся очень быстро. Однако, прежде чем ставить рекорды, всем пришлось изрядно потрудиться на земле. Шла подгонка обмундирования. Ведь там, на высоте, температура воздуха достигала минус пятидесяти, а то и шестидесяти градусов. И вот мы во дворе гостиницы авиационного городка примеряем свои зимние доспехи. На улице — жара, люди кругом в легких летних одеждах, а мы, напялив черные меховые костюмы с огромными воротниками, теплые шлемофоны и меховые же унты, занимались странным для непосвященного наблюдателя делом. Приседали, разводили руками, вертели во все стороны головой, а больше всего — с остервенением трясли ногами.

Нам надо было привыкнуть к своей новой одежде, убедиться, что она не помешает управлять телом в свободном падении. А так как костюмы женской группе достались мужские, нам пришлось ушивать их где только можно. Но больше всего хлопот причинили унты. Известно, что при раскрытии парашюта на большой высоте и скорости происходит сильный динамический удар. Человека при этом как бы очень резко встряхивает в воздухе, и плохо закрепленная обувь мгновенно слетает с ног. Перспектива спускаться босиком около получаса при температуре минус пятьдесят градусов никого не прельщала, и все усердно занимались закреплением своих унтов. Кто привязывал их веревками, кто придумывал целую систему крепления с помощью парашютных резинок. Не менее тщательно мы закрепляли высотомеры, утрамбовывая их в крепящийся у нас на груди запасной парашют. Ведь только по ним мы могли контролировать свою высоту, чтобы вовремя раскрыть купол, а ночью, кроме того, примерно определить момент приземления.

О том, что высотомеры, несмотря на все предосторожности, часто "выдувает" при высотных прыжках, нам было известно давно. Как рассказывали поднаторевшие в этом деле любители "сувениров", обычно после рекордных высотных прыжков находилось немало паломников к начальству. Многие из них обычно хотели оставить себе на память о рекордах высотомер, а для этого его надо было каким-то образом "списать". Вот и возникала масса прошений о списании всегда по одной причине: высотомер "выдуло" при совершении рекордного прыжка. А так как достоверно установить, у кого его действительно "выдуло", а у кого нет, было невозможно, то начальство привыкло подписывать такие бумаги, не разбираясь. Как легенда ходил рассказ об одном не слишком щепетильном парашютисте, который во время такой кампании по списанию "выдутых" вещей подсунул на подпись заявление следующего содержания: "…прошу списать шерстяное нательное белье, которое "выдуло" у меня при совершении высотного прыжка". Говорят, не сообразив сразу, что сверх белья надевается массивный меховой костюм, из-под которого ничего выдуть нельзя, начальство, было, подмахнуло это прошение, но все же спохватилось. История эта получила огласку и много лет ходила байкой в парашютной среде.

Пока мы готовили свое снаряжение, на аэродром прибыл самолет, с которого мы должны были прыгать. Это был реактивный Ту-104, переоборудованный для выброски людей и грузов. Для тренировки мы сделали по одному прыжку с него и сразу почувствовали отличие в начальной стадии прыжка. На "Антоне" стояли турбовинтовые двигатели, поток воздуха, создаваемый лопастями, был неровный, как бы рваный, и после отделения парашютиста трепало какое-то время под хвостом самолета. На реактивном же Ту-104 двигатели выбрасывали ровную, сильную струю, которая мощно подхватывала и с силой выталкивала из-под хвоста самолета.

Но вот наконец-то закончены все приготовления и тренировки. Можно приступать к рекордным прыжкам. Планировалось четыре женских и четыре мужских групповых высотных прыжка: по два днем и ночью, один — с немедленным раскрытием парашюта, второй — с максимально возможной задержкой. Такой же была программа одиночных рекордов. Мне предстояло прыгать в группе из девяти человек. В нее входили и такие, как мы с Ирой, перворазрядницы, имеющие на своем счету чуть более сотни прыжков, и опытные мастера, как, например, Алла Скопинова, много лет выступавшая за сборную команду страны. Она и была у нас старшей в группе.

В первый "рекордный" день погода выдалась не по-осеннему ясной, солнечной. Стояло настоящее бабье лето: кое-где еще виднелись запоздалые цветы, в воздухе медленно плыли невесомые паутинки. Мы с Ирой и другими девчонками сидели на траве рядом с рацией и, щурясь, смотрели в небо, где набирал высоту самолет с мужской группой, которой предстояло открыть счет рекордам. Через какое-то время с борта сообщили:

— Выходим на рабочий курс. До сброса две минуты.

Кто в бинокль, кто в специальный оптический прибор, а кто и невооруженным глазом — все всматривались в подбирающуюся к зениту серебристую машину. Наконец мы увидели, как от нее отделились девять точек, а через несколько секунд над ними вспыхнули белоснежные купола. Примерно через полчаса ребята приземлились, и вертолет отправился их собирать.

Следующей шла очередь Ольги Комиссаровой. Ей предстояло выполнить затяжной прыжок. Эта симпатичная высокая темноволосая, темноглазая девушка была достаточно опытной парашютисткой. Сделала она все мастерски. Мы радовались ее успеху и не сразу заметили, что у Ольги обморожено лицо. Лишь на следующий день, когда руководитель прыжков Саша Петриченко сказал нам:

— Не вздумайте повторить "подвиг" Комиссаровой!

Мы всполошились:

— Какой еще "подвиг"?

— Да вы посмотрите на нее. Она же все щеки обморозила. Решила полюбоваться видом земли из стратосферы и стала падать лицом вниз. А температура на высоте была минус пятьдесят шесть, плюс большая скорость набегающего воздуха — вот ей щеки и прихватило. А ведь вам на инструктаже сколько раз говорили, что с таких высот до трех тысяч метров надо падать вниз только спиной и лишь потом переворачиваться. Конечно, победителей не судят, — смягчившись, добавил Петриченко, но чтоб больше такого не повторялось.

А новоявленная рекордсменка, наслаждавшаяся красотами земли с высоты далеко не птичьего полета, молча улыбалась. С обмороженными, взявшимися корочкой щеками, Ольга очень походила на разрисованную, румяную матрешку. Мы, конечно, учли ее печальный опыт.

Наконец настал черед женской группы. Наша девятка должна была установить рекорд в прыжке с немедленным раскрытием парашюта. Не слишком ловкие в своих меховых костюмах и унтах, забрались мы в самолет через маленький люк у передней стойки шасси. В большом негерметичном фюзеляже нас уже ожидало заранее приготовленное снаряжение: основной и запасной парашюты, кислородные приборы, барографы. Вместе с нами на борт самолета поднялся и Киселев. Сергей Александрович приехал к нам перед самыми рекордными прыжками. Оказалось, что в качестве спортивного комиссара федерации он должен зарегистрировать наши рекорды. Не скажу, чтобы я обрадовалась его появлению. Ведь мое приглашение на высотные прыжки состоялось без его ведома, и, зная его острый язык и прямоту, я ожидала, что он тут же выскажет свое недовольство. Выговора, однако, не последовало, но всем своим видом и холодностью обращения он все же показывал, что не одобряет моего присутствия в рекордной группе.

Надев парашюты и тщательно проверив снаряжение, мы уселись на откидные скамейки по обе стороны от большого, до поры закрытого люка. Еще до взлета мы надели маски и начали дышать чистым, кислородом — шла десатурация, процесс вымывания азота из крови, с тем чтобы на большой высоте он не причинил нам неприятностей. Ведь даже небольшое его количество способно при понижении давления вызвать сильные боли или потерю сознания. А так как мы пользовались приборами без избыточного давления кислорода, то опасность эта повышалась.