— Я хотел, чтобы ты спросила, — тихо говорит он. — Ты же знаешь. — Но я не жалею, что промолчала, — говорю я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Не могла просить тебя отказаться от учёбы. Ты ждал этой поездки год. Если бы я попросила тебя остаться, ты бы, наверное, согласился, а потом ненавидел бы меня за то, что упустил свой шанс. — Я знаю, Ева. — Но пять лет — это слишком долго. Не знаю, смогу ли я снова это пережить. — Ты знаешь, возможно, тебе и не придётся, — произносит загадочно Марк. — Ты не можешь этого знать, — качаю головой. — Я постараюсь, — обещает он. Я смотрю на свою кружку. — Может, у тебя получится вырваться на Рождество, когда ты приедешь к родителям? — предлагаю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Мы могли бы увидеться на пару дней, испечь что-нибудь. — Я не могу пропустить Рождество с семьёй, — качает он головой. — Тогда, может, в следующем году, если я уговорю родителей отпустить меня в Страннополье? Вероника думает, что это возможно, если она поедет со мной. — Ты говорила с Вероникой о том, чтобы приехать ко мне? — в его голосе звучит удивление. — Она помогала мне думать, — уклончиво отвечаю, отводя взгляд. — Знаешь, а ведь я мог бы остаться, — вдруг говорит Марк. — Как? — Не знаю. Мог бы найти работу в замке неподалёку. Или в пекарне в городе. Или поговорить с шеф-поваром Мартой — вдруг она возьмёт меня обратно. — Нельзя соглашаться на понижение, только чтобы быть рядом со мной, — твёрдо говорю я, хотя внутри меня всё кричит: да, да, останься. — Ты столько лет учился. Ты работал в трёх странах. Нельзя всё это бросать ради… ради того, чтобы быть рядом со мной. — Это всё ерунда. — Нет, Марк, — качаю головой, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам, и смаргиваю их, надеясь, что в темноте не видно. — Я не позволю тебе жертвовать карьерой. Ты станешь лучшим кондитером, которого только знало это королевство. Я в тебя верю. Но не здесь, не в пекарне на окраине, где никто не оценит твой талант. — Может, ты этого стоишь, Ева, — он произносит это тихо, но я слышу в его голосе что-то такое, от чего у меня подкашиваются колени. — Нет, — шепчу я. Я замолкаю, потому что следующие слова застревают в горле. Я не могу их произнести. Я хочу сказать ему, что люблю его, что хочу, чтобы он остался, что готова бежать с ним на край света, если он скажет. Но я не могу. — Ева? — он ждёт. — Не могу, — говорю, глядя в сторону. — Не сейчас. Я смотрю на двор внизу, на тени от деревьев, на мраморные плиты балкона, на что угодно, только не на него. Мысли путаются, сталкиваются друг с другом, и я не могу найти ту единственную, которая может мне помочь. Я хочу, чтобы он не уезжал. Я хочу, чтобы мы были вместе. Но я не могу просить его остаться. У него своя жизнь, своя карьера, свои мечты. И я не имею права вставать между ним и его мечтами. В воздухе раздаётся свист. Хлопок. Вспышка. — Фейерверк, — говорю я. — Я совсем забыл про него, — его голос дрожит — или мне кажется? — Давай посмотрим, — предлагаю я, поворачиваясь к перилам и чувствуя, как холодный мрамор касается ладоней. Он кивает, и мы вместе смотрим, как разноцветные огни освещают небо. Сначала красный — крупный, сочный, распадается на сотни маленьких искр. Потом синий — вспыхивает прямо над нашими головами и гаснет, оставляя после себя дымный след. Следующий залп — огромный сноп золотистых искр, громкий, как пушечный выстрел. Искра вздрагивает. Её крылья поднимаются, дракониха выглядит испуганной, готовой к атаке. Чешуя на загривке встаёт дыбом. — Кажется, она напугана, — тревога пронзает меня, почти заглушая боль расставания. Она дрожит, и у меня от этого зрелища разрывается сердце. — Прости, — шепчу я ей, протягивая руки. — Прости, Искра. Я думала, тебе понравится. Она смотрит на меня широко раскрытыми жёлтыми глазами — в них нет ни упрёка, ни обиды, только страх, чистый, животный страх перед тем, что она не понимает. — Пойдём, — говорю я, осторожно беря её на руки. — Отведу тебя внутрь, там тихо. Испытываю облегчение. Потому что не знаю, что ещё сказала бы Марку, если бы мы остались. Потому что, если честно, я не готова к этому разговору. Потому что всё равно он уедет через несколько дней. Даже если мы оба хотим совсем другого. Искра карабкается ко мне на руки, впиваясь когтями в ткань платья. — Осторожнее, — морщусь я, прижимая её к себе. — Думаю, мне нужно отвести её в комнату. Марк кивает. Его лицо в полумраке — бледное, серьёзное, но он не говорит ни слова, только смотрит на меня. — Ты будешь завтра на кухне? — Конечно. Я смотрю на него, и он понимает — да, я буду. Несмотря на боль, несмотря на то, что скоро прощаться. Пока он здесь — я хочу быть рядом. Каждый вечер. До самого конца.

Я спускаюсь на кухню и стараюсь не думать о том, что чувствовала в прошлый раз, когда приходила попрощаться с Марком. Тогда мне казалось, что хуже уже не будет — я стояла на пороге малой кухни, смотрела, как он укладывает в сумку свои вещи, и чувствовала, как внутри всё разрывается на части. Но теперь я точно знаю — на этот раз мне будет намного больнее. Потому что я влюблена в своего лучшего друга, и я так и не сказала ему об этом. Делаю глубокий вдох. Нужно взять себя в руки, нужно собраться. Он заслуживает нормального прощания, а не того, чтобы я рыдала у него на плече, размазывая слёзы. По дороге к малой кухне кухонные работники почти не обращают на меня внимания. Двое поварят, чистящих картошку у окна, поднимают головы, кивают и снова опускают глаза. Пожилая женщина, которая отвечает за тесто для пирожков, даже не отрывается от замеса. Наверное, они уже привыкли, что я прихожу и ухожу когда вздумается. Я останавливаюсь в дверях малой кухни.

Марк что-то готовит. Рукава его рубашки закатаны, фартук завязан на поясе. Он выглядит так, будто никуда не собирается уезжать, будто это просто очередное утро на кухне, а через час мы будем пробовать круассаны и спорить о количестве сахара в тесте. Он поднимает глаза, видит меня, и на его лице появляется улыбка. — Доброе утро, — говорит Марк. — Доброе, — осторожно отвечаю я. — Хорошо выглядишь, — замечает он, окидывая меня взглядом. Опускаю глаза — будто не знаю, что на мне надето. — Спасибо. У меня совещание через час. Зачем мы вообще говорим об одежде в такой момент? Через несколько часов он будет далеко, сядет в карету, махнёт рукой, а я буду смотреть, как она скрывается за поворотом, и делать вид, что не плачу. — Как Искра? — он поворачивается к печи, проверяя что-то в духовке. — Пришла в себя после фейерверков? — Почти, — вздыхаю я, проходя внутрь и закрывая за собой дверь. — Она всё ещё прячется в камине. — Ты как раз вовремя, — говорит Марк и поворачивается к печи. — Что ты имеешь в виду? — я подхожу ближе. — Пирог готов, — он открывает дверцу, и наружу вырывается облако горячего пара.

Кухню наполняет аромат — свежая выпечка, карамелизированные яблоки, ежевика, корица, сливочное масло. Я вдыхаю полной грудью и узнаю этот запах из тысячи других. Он пахнет детством, пахнет вечерами, когда мы с Марком оставались на кухне одни. — Ты испёк яблочно-ежевичный пирог? — удивлённо спрашиваю я, не веря своим глазам. — Я пёк наш яблочно-ежевичный пирог всё время, пока меня не было, — говорит он, ставя горячую форму на деревянную подставку. — Не на работе, конечно, а когда был дома один. — Я тоже, — тихо признаюсь я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Мне казалось, что так я становлюсь чуть ближе к тебе. Глупо, да? — Нет, Ева. Нисколько не глупо. Мне тоже так казалось. — Может быть, теперь, когда я буду печь круассаны, я буду думать о тебе, — говорю я с грустью в голосе. — Я надеюсь, ты будешь думать обо мне, когда будешь их есть, — он улыбается, но его глаза остаются грустными. — Жаль, что мы больше не сможем печь их вместе, — вырывается у меня, и я тут же жалею об этих словах. — Я бы не был таким пессимистичным на твоём месте, — усмехается Марк. — Ценю твой позитивный настрой, — вздыхаю я. — Но мы не знаем, когда у нас снова получится встретиться. Он опирается на стол и смотрит на меня так, будто собирается сказать что-то важное. — Я надеялся, мы сможем увидеться, скажем, через месяц. — У тебя будет время через месяц? — уточняю я, не понимая, к чему он ведёт. — Я постараюсь выкроить для этого время, — он широко улыбается. Я хмурюсь. — Но ты ведь не знаешь наверняка, отпустят тебя или нет. Всё может поменяться… — Ева, — Марк широко улыбается. — Что? — Ты не понимаешь намёков, да?