— Значит, дальше будет твой торт? — уточняю я, чувствуя, как внутри поднимается предвкушение.

— Да, — он идёт к печи и возвращается с тарелкой, накрытой металлической крышкой. Ставит её передо мной и снимает крышку театральным жестом. Я вижу торт и застываю.

Он высокий, три коржа, покрытые кремом, с орехами по бокам и свежими фруктами сверху — дольками персика, виноградинами, маленькими розочками из взбитых сливок, искусно высаженными кондитерским мешком. Всё выложено так аккуратно, так продуманно, что на секунду мне кажется, будто передо мной не еда, а произведение искусства. Это мог сделать только настоящий кондитер — тот, кто понимает эстетику так же хорошо, как вкус. — Просто шедевр, — шепчу я. — Так и задумано, — Марк улыбается, и я вижу, что он гордится своей работой. — Я хотел, чтобы первое впечатление было визуальным. Красивая еда кажется вкуснее — это не просто слова, это психология. — Что это? — «Слагрумтаарт», — произносит он, растягивая гласные на страннопольский манер. — Забавное название. Марк смеётся. — На самом деле это просто переводится как «торт со взбитыми сливками», но звучит внушительнее на родном языке, правда? — Я думала, ты сказал «пирог»? — «Таарт», — он растягивает звук. — В Страннополье так называют торты. — Зачем торт называть пирогом? Это сбивает с толку. — Так принято. — А как тогда называются настоящие пироги? — не унимаюсь я, потому что мне правда интересно. — Зависит от того, какой пирог, — объясняет Марк.

— Это очень странно, — вздыхаю я, качая головой. — У нас проще: пирог — это пирог, торт — это торт. Со взбитыми сливками или без.

— Никогда не меняйся, Ева, — говорит Марк с улыбкой, и в его голосе столько тепла, что у меня перехватывает дыхание. В дверях раздаются шаги — тяжёлые, уверенные, совсем не похожие на лёгкую поступь Марты или кого-то из поварят.

Я поднимаю глаза.

В проходе стоит отец Марка. Его лицо каменное, а руки заняты — он держит большую тарелку с чем-то, накрытым салфеткой. Весёлое настроение моментально испаряется. Марк мгновенно выпрямляется, его плечи напрягаются, а лицо становится официальным. Маска, которую он надевает, когда хочет спрятаться. — Шеф-повар Матвеев, — вежливо говорю я, кивая. — Ваше Высочество, — отвечает он ровно, кланяясь ровно настолько, насколько требует этикет. Его взгляд скользит по мне, по столу с остатками блюд и Марку, который сидит напротив. Я вижу, как на мгновение его губы сжимаются в тонкую линию. — Я принёс чизкейк, как вы и просили, — говорит он, обращаясь к сыну. — Спасибо, — кивает Марк. — Принцесса Ева пробует блюда с банкета. — Хм, — его отец ставит тарелку на стол — чуть громче, чем нужно, и я слышу, как керамика стукается о дерево. — Спасибо, что принесли, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Я всегда делаю то, что просит королевская семья, Ваше Высочество, — отвечает он сухо. Смотрю на Марка. Он ободряюще улыбается мне — уголками губ, едва заметно, — но я всё равно чувствую себя неловко. Будто нас застали за чем-то постыдным, хотя мы всего лишь дегустировали еду. — Марк, — говорит Матвеев-старший. — Можно тебя на пару слов? Марк кивает и выходит следом. Я слышу, как они говорят о чём-то тихо — слов не могу разобрать. Только интонации. Отец недоволен. Марк отвечает спокойно, но твёрдо. Через пару минут шаги отца Марка стихают в конце коридора. Дверь открывается, и Марк возвращается. Его лицо — спокойное, но я вижу, что его явно что-то беспокоит.

— Что это было? — спрашиваю, чувствуя, как внутри поднимается тревога. — Отец напомнил мне, что ты принцесса, а я всего лишь пекарь, — тихо говорит он. — И что скоро уеду. Я протягиваю руку и кладу ладонь на его плечо. — Но сейчас ты здесь. — Я знаю. — Не понимаю, зачем ему это напоминать, — продолжаю я. — Ты и так всё знаешь. Марк поворачивается ко мне, и на секунду его маска спадает — я вижу боль, которую он прячет за этой вежливой улыбкой. — Отец думает, что мы слишком близки. И несколько раз говорил мне об этом с тех пор, как я вернулся. — Если ты уверен, что это не проблема… — начинаю я, но он перебивает.

— Давай лучше займёмся тем, ради чего мы здесь, — он мягко, но твёрдо отстраняется от моей руки и пододвигает ко мне тарелку с тортом. — Ты ещё не пробовала десерт отца. Я вонзаю вилку в нежную массу, откусываю кусочек и издаю довольный стон. — Это очень вкусно, — говорю я, зажмурившись от удовольствия. — Спасибо. — Там абрикос? — Ты заметила, — улыбается он. — Пюре из сушёных абрикосов. — Потрясающе! Я доедаю торт, наслаждаясь каждым кусочком. И всё равно думаю о его отце. Из всех, кто работает на кухне, он меньше всех готов прислушиваться к моему мнению. И я не знаю, чем я его так обидела. Дело даже не в том, что его десерты плохие — они вкусные, всегда. Просто в них нет ничего нового, никакой фантазии. — У меня словно камень с души свалился, — признаётся Марк, и я поднимаю на него глаза. — Почему? — Переживал, что тебе может не понравиться торт, — он кивает на остатки «слагрумтаарта». — Отец говорил, что он может показаться слишком жирным для здешних вкусов. — Он потрясающий, — я кладу ладонь на его руку, и на этот раз он не отстраняется. — Не переживай. Твой торт — лучшее, что я пробовала сегодня. А чизкейк… он вкусный, но в нём нет души. Он смотрит на меня, и я в который раз за сегодня тону в его взгляде — в этом тёплом, темноватом, с золотистыми крапинками у зрачков.

И теперь точно знаю.

Вероника была права.

Я влюблена.

Наконец настал день, которого мы все ждали — приезд кузенов из Страннополья, официальная церемония и банкет. Только вот я этому совсем не рада. Несмотря на всё великолепие тронного зала, на роскошные платья придворных дам и на торжественные речи, которые отец репетировал целую неделю. И дело даже не в тесном корсете или ненавистном воротнике, который натирает шею каждый раз, когда я поворачиваю голову. И даже не в причёске, от которой ноет затылок так, будто кто-то стянул волосы к самой макушке и забыл отпустить.

Просто сегодня начинается обратный отсчёт, и это чувство — липкое, тяжёлое — застревает в горле и не даёт дышать полной грудью.

Марк уедет через несколько дней. Сначала мне казалось, что я могу игнорировать приближение даты отъезда, могу просто наслаждаться каждым совместным вечером на кухне. Теперь каждый час, каждая минута на счету. Слёзы подступают к глазам при одной только мысли о том, что он снова меня покинет. Я дёргаю воротник, пытаясь ослабить его хотя бы на миллиметр, хотя знаю, что это бесполезно. — Перестань дёргаться, — шипит Вероника, почти не открывая рта. У нас это отработанный навык — разговаривать, не привлекая внимания посторонних. — Я не дёргаюсь, — бормочу в ответ, опуская руку. — Дёргаешься. — Ладно, — вздыхаю я. — Дёргаюсь. — Это из-за того, о чём мы вчера говорили? — сестра с подозрением на меня косится. — Я не могу перестать думать о твоих словах, — шепчу я в ответ. — Может, потому что это правда? — Может быть. — Я думала, тебе понадобится больше времени, чтобы признаться, — Вероника поворачивается ко мне, на её лице читается удивление. Мама оборачивается и бросает на нас строгий взгляд.

— Вероника! — произносит она тихо. Сестре достаточно простого взгляда, чтобы замолчать и отвернуться к залу. В комнате сейчас только наша семья и ближайшие придворные — делегация из Страннополья ещё не вошла в тронный зал. Нас не осудят за разговор, здесь все свои. Но мама всё равно не любит, когда мы шепчемся на официальных мероприятиях. Она говорит, что это выглядит недостойно и что принцессы должны быть выше подобного поведения. — Прости, мама, — виновато шепчет Вероника. — Официально, пожалуйста, — напоминает мама. — Простите, Ваше Величество, — произносит Вероника громче, уже на публику. Я едва сдерживаю смех. — Значит, теперь я должна называть тебя герцогиней Апширской? — спрашиваю я у Вероники, когда мама снова отворачивается к двери, ожидая появления гостей. — Ты же знаешь, что не должна, — отвечает она, едва заметно пожимая плечом. — Для тебя я всегда просто Вероника. У всех нас есть земли и титулы — кому-то достались в наследство от умерших родственников, кому-то отец выделил в управление, — но королевские звания всё равно важнее. Я принцесса в первую очередь, и только потом — герцогиня Стремширская, хотя эти земли уже несколько лет ждут, когда я начну ими заниматься. Если я выйду замуж, мой супруг станет герцогом Стремширским вместо меня — или вместе со мной, я плохо помню эти законы. Я смотрю на свои руки. Теперь я думаю о свадьбе иначе. Не о браке вообще, а о замужестве с Марком. Стать герцогом — это большая ответственность. Земли, люди, налоги, суды, крестьяне, которые придут жаловаться на неурожай, и соседи, которые захотят перекроить границы. Марк справился бы? Я представляю его лицо, когда ему придётся разбирать тяжбу между двумя фермерами, и почему-то улыбаюсь. Мои глаза расширяются, и я чувствую, как кровь приливает к лицу.