Переношу форму к печи и открываю дверцу. Искра тут же поднимает голову и смотрит на меня в упор — так пристально, будто я собралась красть её законное место у огня.

— Не для тебя, — вздыхаю я. — И вообще, зря я позволила тебе вылупиться здесь. У тебя после этого одни нехорошие мысли в голове.

Ставлю форму в печь и переворачиваю песочные часы — теперь остаётся только ждать.

Когда основа пропекается, вынимаю фасоль — осторожно, стараясь не обжечь пальцы о горячий металл. Задвигаю форму обратно ещё на несколько минут, чтобы низ хорошенько подсох, а сама возвращаюсь к столу. Нужно подготовить тесто для верха. Можно было бы сделать что-то замысловатое — плетёнку, звёздочки, резные листочки, — но сегодня нет ни сил, ни желания возиться с украшениями. Поэтому я просто нарезаю тесто на аккуратные полоски — получится обычная решётка, зато быстро и без лишнего геморроя.

Песок в часах наконец оседает на дно. Достаю форму, выкладываю в неё яблочно-ежевичную начинку — от запаха текут слюнки, но терпение, до полной готовности ещё далеко, ещё и остыть нужно будет.

Форма обжигает руки, поэтому я действую осторожно, через полотенце: выкладываю сверху полоски сырого теста крест-накрест, аккуратно формируя решётку. Посыпаю сахаром — чтобы в печи получилась золотистая карамельная корочка, хрустящая и блестящая. Ставлю пирог обратно в печь — и на этот раз Искра даже не шевелится. Похоже, до неё наконец дошло, что дверцу я открывать не буду, а значит, надеяться на подачки не на что. Вздыхаю. И всё равно не могу на неё злиться. Она же вылупилась прямо в этой печи — так что ничего удивительного, что её туда так тянет. Это как котята тянутся к месту, где родились.

Убираю со стола и отставляю кастрюли в сторону — позже их заберут помощницы, помоют и расставят по местам. Сладкий аромат свежей выпечки и печёных фруктов медленно наполняет кухню, становится всё гуще и теплее, забирается в самые уголки. Делаю глубокий вдох — и чувствую, как на душе становится чуть спокойнее. Всё-таки выпечка лечит лучше любого зелья.

Слышатся шаги. Поднимаю голову и вижу в дверях одну из поварих.

— Прошу прощения, Ваше Высочество, — говорит она, приседая в реверансе. — Я не знала, что вы здесь.

— Мой пирог почти готов, — киваю в сторону печи. — Дайте мне ещё несколько минут, и я освобожу кухню.

Она кивает:

— Как закончите, я пришлю кого-нибудь, чтобы здесь прибрали.

— Спасибо, — отвечаю я.

Мне совсем не хочется выходить из этой кухни. Там, за дверью, всё куда сложнее — этикет, бесконечные разговоры, люди, которые ждут от тебя чего-то, чего ты не умеешь или не хочешь им давать. Но я не могу прятаться здесь вечно. А мой пирог почти готов. Ещё не поздно — может быть, возьму его с собой в общую гостиную, к братьям и сёстрам. Если они ещё не разбежались по своим комнатам и не спят, разделим на всех, как в старые добрые времена.

Повариха исчезает за дверью, оставляя меня одну в тишине и тепле. Остаётся только дождаться, пока пирог как следует пропечётся, а потом дать ему немного остыть. А после мы с Искрой наконец оставим кухонный персонал в покое и отправимся к себе, досматривать сны.

По пути в горную оранжерею желудок урчит так громко, что, кажется, даже стражники на посту оглядываются. Служанка приседает в реверансе, лакей распахивает дверь, и я наконец захожу внутрь.

Переступаю порог и сразу выдыхаю — вот он, тот самый уголок, где можно забыть, что остальной замок вообще существует. Дальняя стена здесь почти целиком стеклянная, так что солнечный свет спокойно проникает внутрь, и с любого места видно горы на горизонте. Смотришь на них и будто становишься спокойнее.

Вероника уже сидит за столом — пришла раньше меня и с удовольствием уплетает свой завтрак. Я подхожу и сажусь рядом.

— Чем нас сегодня кормят? — спрашиваю.

— А ты разве вчера об этом не спрашивала? — она даже головы на меня не поворачивает.

— Я вчера вечером пекла пирог, а не выясняла меню на завтрак.

— Жаль. Тот хлеб, который ты испекла на прошлой неделе, был очень вкусный.

— Бриошь, — поправляю я.

— Что?

— Бриошь называется. А не просто «хлеб».

— Ну в любом случае вкусно, — говорит она. — Раньше ты такое не пекла.

— Марк недавно прислал мне рецепт.

— Да ну? — Вероника как-то странно на меня смотрит.

Я решаю не вникать в её странные намёки и тянусь к чайнику. Вот за что я люблю наш торговый договор с Шенгой — так это за чай. Я, конечно, ничего не смыслю в этих политических сделках, которые заключаются от имени Белогорья, но чай из этого региона потрясающий. Наливаю себе чашку, ставлю на стол и отрезаю хлеб.

Вероника, конечно, внимательно за мной наблюдает. Я беру маленький кусочек сыра и пробую его на вкус. Потом отрезаю тонкий кусочек ветчины и тоже пробую.

— Что ты там выискиваешь? — наконец не выдерживает сестра.

— Проверяю, не пересолено ли, — отвечаю. — Сегодня всё хорошо.

— И поэтому ты не можешь просто сказать на кухне, чтобы они добавляли поменьше соли?

— Не могу. Всё зависит от того, как ветчину коптили. Так что нет, я не могу просто сказать им, что нужно меньше добавлять соли.

Отрезаю большой кусок сыра, кладу на хлеб, сверху — ветчину. Получается вполне аппетитный бутерброд.

— Я и не подозревала, что твои познания простираются на что-то кроме выпечки, — замечает Вероника, доливая себе чай.

— Сыр в выпечке тоже используется, между прочим, — парирую я. — Сырные булочки, киш, печенье с сыром и розмарином… продолжать?

— Ладно-ладно, поняла, — сдаётся она.

— Хочешь, могу для тебя что-нибудь испечь с сыром?

— Возможно, — отвечает Вероника. — Но, скорее всего, придётся подождать до приезда наших кузенов.

Морщу нос, но ничего не говорю. В комнату заходит служанка с подносом.

— Ваши Высочества, — приседает она сначала передо мной, потом поворачивается к Веронике, делает реверанс перед ней — и задерживается в этом реверансе. Дольше, чем нужно.

Вероника откашливается. По её лицу видно: хватит уже.

Служанка выпрямляется, поправляет юбки и ставит на середину стола кастрюльку с горячей водой.

— Могу ли я ещё чем-то помочь, Ваше Высочество? — спрашивает она у Вероники, всё ещё слегка наклоняясь в её сторону.

— Нет, Элеонора, можешь идти.

Служанка кивает и выходит. Как только дверь за ней закрывается, Вероника тяжело вздыхает.

— И что это было? — интересуюсь я, доедая остатки.

— Ничего, — бормочет она. — По крайней мере, ничего такого, что я хотела бы обсуждать.

По голосу слышу: лезть с расспросами не стоит. Сестрица явно не в настроении.

— Доброе утро! — бодро объявляет брат, входя в комнату, и плюхается на стул рядом с Вероникой.

— Ты сегодня прямо сама жизнерадостность, — замечает сестра. — Хорошо вечер с женой провёл?

Артур поперхнулся.

— Как ты можешь так не выражаться?! — возмущается он.

— Ну, раз её пекарь в отъезде, у Евы сейчас не так много поводов для подколов, — пожимает плечами Вероника. — Приходится отдуваться мне.

— Я бы предпочла, чтобы ты вообще не отдувалась, — бормочу я, помешивая чай.

— Я твоя маленькая сестра, Ева. Ты меня не остановишь.

— Тебе двадцать три года! В каком месте ты маленькая?!

Артур смеётся.

— Похоже, у тебя неплохо получается её дразнить. — Он поворачивается ко мне. — Но у меня есть тема поважнее для разговора.

Он протягивает мне письмо.

— Дворецкий отдал. Пришло сегодня утром из Страннополья.

— Правда? — я хватаю конверт, даже не дожидаясь ответа.

Из Страннополья мог написать только один человек.

Опускаю взгляд на знакомый почерк — да, он. Сомнений нет. Разрываю конверт, забыв про завтрак и про чай. Пробегаю глазами по строчкам и тихо ахаю, прикрывая рот рукой, хотя поздно — Вероника с Артуром уже переглядываются.

— Я так понимаю, она как раз дошла до той части, где её пекарь собирается приехать к нашим кузенам в гости, — задумчиво говорит Артур.