— Так логичнее, — признаю я. — Может, мне стоит называть их по-другому? «Песочный бегун» звучит почти поэтично. — В королевской библиотеке наверняка есть книга об их истории, — предполагает Марк. — Можешь поискать. Уверен, там много всего интересного: первые песочные часы, кто их изобрёл, где применяли. Моряки, например, использовали их для навигации. — Я знаю, что мне полагается больше проводить времени в библиотеке, — я морщусь, — но ты же знаешь: я не могу сосредоточиться на чтении, если речь не о кулинарных рецептах. — Знаю, — соглашается он. Кухня постепенно наполняется запахом свежей выпечки, и у меня начинает урчать в животе. Каждый раз я забываю поесть перед тем, как идти на кухню, хотя давно должна была запомнить: процесс приготовления нередко занимает часы. Замечаю, что Марк пристально на меня смотрит. — Что? — Ты просто очень предсказуема, — говорит он. — Надеюсь, это хорошо. — Да, это хорошо, — его улыбка становится шире. Он подходит к духовке, открывает дверцу, прихватывает полотенцем противень и аккуратно вынимает его, ставя на деревянную подставку. Круассаны — золотисто-коричневые, почти медные в свете лампы — лежат ровными рядами, поблёскивая маслянистой корочкой. Он накрывает их кухонным полотенцем, чтобы остывали медленно и равномерно. — Хочу попробовать прямо сейчас, — говорю я. — Я знаю, — усмехается он. — Нужно подождать, пока остынут. Иначе сожжёшь язык и не почувствуешь вкуса. — Выглядят потрясающе! — подхожу ближе и прислоняюсь к столу, опираясь на руки. Марк осторожно берёт один круассан и отламывает кончик. Из места разлома поднимается пар, тонкий и прозрачный, но он не заслоняет мягкую, пушистую, слоистую мякоть внутри. Он протягивает мне отломанный кусочек. Точно так же, как я протягивала ему пальмье вчера вечером. Я чуть не обжигаю язык, но это того стоит. Сладкий, маслянистый вкус наполняет рот, и у меня снова урчит в животе. — Похоже, тебе понадобится ещё несколько круассанов, — усмехается Марк. — И хотя бы одна булочка с изюмом, когда они будут готовы, — добавляю я. — Артуру они, наверное, тоже понравятся. Я ему оставлю. — Ты же знаешь, что иностранным поварам не разрешают делиться выпечкой с кем попало, — напоминает он. — Ты не совсем иностранный повар, — тихо говорю я. — Наверное, нет. На душе становится тепло. Я здесь, на кухне, с Марком, и ничто не помешает нам проводить каждый вечер этой недели вместе. Нужно только постараться не думать о том, что скоро он уедет. По крайней мере, пока он здесь.

В спальне темно — шторы задёрнуты так плотно, что даже щели между ними не пропускают света, — и это единственное, что меня сейчас радует. Потому что низ живота скручивает такой тянущей, ноющей болью, что хочется выть в голос. Я лежу на боку, подтянув колени к груди, уткнувшись лицом в подушку, и каждый выдох даётся с трудом — будто кто-то сжал внутренности в кулаке и не собирается разжимать.

Ненавижу эти дни. Ненавижу своё тело за то, что оно каждые четыре недели напоминает о себе так жестоко. И хуже всего то, что эти несколько дней пришлись как раз на то время, когда Марк здесь. Я не смогу спуститься на кухню — от одной мысли о том, чтобы встать с кровати, пройти по коридору и делать вид, что всё в порядке, меня начинает мутить. По крайней мере, последние четыре вечера мы пекли без перерыва, и завтра я, надеюсь, уже оклемаюсь. Но всё равно обидно. Времени с ним осталось так мало, и тратить его на то, чтобы лежать в постели и страдать, — последнее дело. Под дверью слышатся приглушённые голоса. Хмурюсь и прислушиваюсь, затаив дыхание — кто бы это мог быть? Я уже отправила Марьяне записку с объяснениями, что сегодня ни на какие встречи не пойду. А Белла не из тех, кто разговаривает сам с собой. Но кто-то там явно говорит — и вдруг я узнаю этот голос. Мне кажется, что я брежу. Потому что иначе Марк никак не мог бы оказаться здесь, в этой части дворца, куда посторонним вход запрещён. И всё же это его голос — я готова поклясться чем угодно. — Белла? — зову я, приподнимаясь в кровати. Дверь открывается, и входит моя горничная, делая реверанс. — Ваше Высочество. — Что происходит? — спрашиваю. Она откашливается. — К вам с визитом шеф-повар Матвеев. Сердце замирает. Неужели он и правда пришёл? — Помоги мне надеть халат, — говорю, откидывая одеяло. Белла на секунду замирает, как будто собирается возразить, но потом снимает халат с крючка и протягивает мне. Я просовываю руки в рукава, морщась от очередной судороги в животе, которая накатывает внезапно, как волна, и так же внезапно отпускает, оставляя после себя тупое нытьё. — Принести грелку или горшок с горячей водой? — уточняет Белла. Я задумываюсь на мгновение. Новая грелка, которую мама заказала для меня из Солейля, пахнет странно — какой-то химической резиной, — и запах этот мне не нравится до тошноты. Но она мягче и лучше прилегает к животу, чем старый медный горшок, который вечно норовит скатиться на пол. — Лучше и то, и другое, — решаю я. — Конечно, Ваше Высочество. Белла окидывает меня взглядом — быстрым, профессиональным, проверяя, как я выгляжу. Поправляет воротник халата, одёргивает пояс. Я благодарна ей за эту молчаливую заботу. — Спасибо. Я завязываю пояс халата — слава богам, хоть это не надо застёгивать — и выхожу в гостиную. У камина стоит Марк. Он присел на корточки и что-то говорит Искре. Дракониха за последние дни явно привыкла к нему — даже не шипит, не косится подозрительно, а слушает внимательно, наклонив голову, и изредка моргает своими большими жёлтыми глазищами. Похоже, постоянное кормление мясными обрезками приносит свои плоды. Услышав мои шаги, Марк поднимает голову и встаёт. — Добрый день, — говорит он и улыбается так, что у меня внутри всё согревается. Искра, кстати, тоже сегодня молодец — не рычит, не мечется. Просто наблюдает, лениво положив голову на лапы, и мне кажется, что в её взгляде мелькает что-то вроде одобрения. — Добрый день, — отвечаю я, подходя к креслу. Замечаю на низком столике поднос. На нём красивый фарфоровый чайник, две чашки, молочник и маленькая вазочка. Пар поднимается над носиком чайника, и в воздухе пахнет травами и мёдом. — Это моя горничная принесла чай? — удивляюсь я. — Нет, — Марк качает головой. — Это я принёс. — Спасибо, — медленно и аккуратно опускаюсь в кресло, прижимая грелку к животу. — Очень мило с твоей стороны. Марк садится напротив и с улыбкой на меня смотрит. — Недавно я узнал, что у графини Йоханны тоже бывают такие дни — когда очень больно, — говорит он смущённо. — Она всегда заказывает травяной настой. Я подумал, может, и тебе поможет? Смотрю на пар, поднимающийся над чайником. В голове столько мыслей, что я не могу их разобрать. Он помнит, как я мучаюсь каждый месяц, хотя я никогда ему об этом не говорила напрямую. Кто же ещё сам пришёл, чтобы помочь, хотя мог бы просто прислать записку или передать чай через Беллу. Это так трогательно, так неожиданно и так по-человечески, что у меня щиплет в уголках глаз. — Можешь не пить, если не хочешь, — быстро добавляет он, заметив, что я молчу слишком долго. — Нет, я хочу, — говорю я, открывая глаза. — Я хочу попробовать. Он встаёт, подходит к подносу, наливает чай в чашку — аккуратно, не спеша, чтобы не пролить ни капли, — и молча наливает ещё одну. — Что ты делаешь? — удивляюсь я, когда он берёт вторую чашку. — Доказываю, что не отравлено, — он поднимает чашку, делает маленький глоток, морщится и смотрит на меня с лёгкой, чуть виноватой усмешкой. — Можешь не стараться, — говорю я, принимая от него чашку. — Я и без того знаю, что ты не собираешься меня травить. — Я бы на твоём месте не был так уверен, — пожимает он плечами. — Я мог измениться за пять лет. — В тебе многое изменилось, не поспоришь, — соглашаюсь я. — И во мне тоже. — Но некоторые вещи остаются неизменными. Например, привычка прятаться ото всех в конце каждого месяца. Он говорит это с такой теплотой, что я чувствую себя почти виноватой за своё вечно плохое настроение в такие дни. — Думаю, всем лучше, когда я молчу, — вздыхаю я, делая глоток. Чай горький, травянистый, с привкусом чего-то мятного и одновременно терпкого. — Надеюсь, с годами я стала лучше контролировать свой язык. Но когда мне больно, я забываю, что не стоит говорить всё, что приходит в голову. В животе пробегает очередная судорога — будто тело решило напомнить о себе. — Ах... — вырывается у меня, и я закусываю губу, чтобы не застонать громче. — Надеюсь, этот травяной настой или убьёт меня, или всё же сработает.