— Ещё немного — и станешь мастером по круассанам.

— Это вряд ли, — смеюсь я. — Есть люди, которые делают это каждый день, и у них точно лучше выйдет. Булочник из соседней деревни делает такие круассаны, что пальчики оближешь.

— Я всё равно считаю, что у тебя неплохо получилось, — говорит он.

Марк берёт один треугольник, растягивает тесто с кончика и начинает скатывать. Я внимательно слежу, пытаясь запомнить каждое движение — вроде я делаю то же самое, но у меня выходит медленнее, и тесто норовит скрутиться неровно. Он сворачивает круассан от основания к кончику, и в последнем движении ловко прижимает край, чтобы запечатать.

Пробую сама — и о чудо — мой круассан получается с первого раза. Не такой красивый, как у Марка, он чуть кривоват и с одного бока тоньше, чем с другого, но он держит форму, и я чувствую гордость, которая разливается в груди тёплой волной.

— У тебя здорово получается! — одобряет Марк.

— У меня отличный учитель, — отвечаю я, не поднимая головы, потому что если сейчас на него посмотрю, то улыбнусь, и он поймёт, как много для меня значат его слова. — И рисунки в твоём письме очень помогли понять, что делать.

— Я так и думал, что тебе будет проще с иллюстрациями. Ты всегда была визуалом — запоминаешь картинки лучше, чем инструкции.

— Ты прав, — признаю я и беру следующий треугольник.

Мы продолжаем раскатывать круассаны и выкладывать их на противень. Моя техника, может, и выглядит нормально, но сразу видно, какие круассаны сделала я, а какие — Марк. Впрочем, чему удивляться — у него за плечами годы практики.

— А теперь твоя любимая часть, — ухмыляется он, вытирая руки о полотенце.

— Знаю-знаю, — театрально вздыхаю. — Мы должны дать им ещё раз подойти, ждать, и ничего с ними не делать, как бы мне ни хотелось их уже поставить в печь.

— А потом снова отправить в ледник, — добавляет он.

— Наверное, стоит попросить, чтобы ты присылал мне только быстрые рецепты.

— Тебе всё равно не угодить, — смеётся Марк. — Ты же любишь сложные задачи.

— Да, наверное, — соглашаюсь я, потому что спорить бессмысленно.

Он накрывает противень льняной салфеткой и убирает его в тёплое место у печи — туда, где Искра обычно греет бока. Дракон лениво провожает противень взглядом, потом смотрит на Марка, и мне кажется, что в этом взгляде мелькает что-то вроде одобрения.

— Если полностью перейдёшь на газовую печь, как планирует твой отец, — говорит Марк, возвращаясь к столу, — придётся искать новое место для расстойки. Газовая не даёт такого мягкого, равномерного тепла, как дровяная.

— Если это случится, — киваю на Искру, которая при этих словах навостряет уши, — придётся искать новое место для дракона. Потому что она просто не переживёт потери своей печи.

— Ну что, начнём делать булочки с изюмом? Нужно раскатать тесто примерно до того же размера, что для круассанов, а потом добавим заварной крем.

— И немного изюма, наверное.

— И сушёной цитрусовой цедры, — добавляет он. — В Страннополье она не всегда есть, но я видел её здесь, в кладовой.

— Мы делаем цедру из апельсинов, которые получаем из Солейля, — объясняю я, начиная раскатывать вторую половину теста. — Пользуемся ею нечасто, честно говоря — только по праздникам или когда мама хочет удивить гостей. Так что бери сколько нужно.

— Хорошо, потому что цедра отлично оттеняет вкус изюма. Без неё булочки получаются приторно-сладкими, а с ней появляется лёгкая кислинка и свежесть.

— Ты всегда говорил, что преимущество нашей совместной выпечки в том, что ты можешь использовать любые ингредиенты, какие захочешь, и никто тебе не скажет «это слишком дорого» или «это не по сезону».

— И это правда, — признаётся он, когда я пододвигаю к нему раскатанный пласт теста. Он проводит по нему ладонью, проверяя толщину, и удовлетворённо кивает. — Мне этого очень не хватало, Ева. Свободы.

— Тебя настолько ограничивают в продуктах? — спрашиваю я.

— Зачастую приходится покупать их самостоятельно, если я хочу поэкспериментировать. Естественно, за свой счёт.

— Должна же быть ещё причина, по которой ты хочешь вернуться.

Марк замирает и поднимает на меня глаза.

— Причин много, — говорит он. — И доступ к ингредиентам — далеко не самая основная из них.

— А какая самая основная?

В комнате повисает тишина. Он смотрит на меня, и я чувствую, что вот-вот услышу что-то важное.

Но Марк опускает взгляд на тесто.

Я не знаю, что и думать, и решаю сменить тему.

— Так что, теперь сворачиваем рулет? — спрашиваю я будничным голосом, хотя внутри всё дрожит.

Он поднимает голову, будто удивившись.

— Да, — он поднимает голову и с удивлением на меня смотрит. — Возьми большую миску.

Он передаёт мне заварной крем. Начинаю намазывать его на тесто — не слишком густо. Затем добавляю сухофрукты, раскладывая их по всей поверхности. Это немного отвлекает меня от странного чувства, которое осталось после его неоконченной фразы.

Мне так хочется, чтобы он сказал, что самая важная причина — это я.

Марк скатывает тесто для булочек с изюмом в тугой рулет и начинает нарезать его кружочками. Я выкладываю их на противень, прижимаю чуть сверху, чтобы они не развалились, и через несколько минут будущие булочки уже стоят в стороне, накрытые салфеткой, дожидаясь своей очереди отправиться в печь. Круассаны тем временем отправились в ледник — прохлада заставит масло снова затвердеть, и тогда при выпечке тесто поднимется слоями, как и положено правильным круассанам. Я представляю, как они будут выглядеть через час, и внутри у меня просыпается нетерпеливое, щекотное чувство, как перед праздником, когда ты знаешь, что под ёлкой лежит подарок, но смотреть его ещё нельзя.

Как же мне хочется уже посмотреть, что получится, и сравнить с тем, что я делала сама. Хотя ответ очевиден ещё до того, как тесто попало в печь: мои круассаны всегда больше походили на нелепых уродцев, чем на ту аккуратную, хрустящую выпечку, которую подают в галльских кондитерских. Искра, до этого дремавшая на своём привычном месте у печи, моментально оживляется, когда Марк ставит перед ней миску с мясными обрезками. Она поднимает голову, но, едва дождавшись, пока он отступит на безопасное расстояние, выдыхает струю пламени и принимается за еду. — Я всё равно заставлю её полюбить меня, — говорит Марк, с восхищением глядя на Искру. — Полюбит. Я же тебя люблю — ну, в смысле, ты мне нравишься, как друг, — поправляюсь я, чувствуя, как щёки заливает краской. — Так почему бы и ей не полюбить тебя? — Подозреваю, что ваши с Искрой вкусы на людей сильно отличаются, — замечает он. — Вообще-то нет, — возражаю я, подходя ближе к столу и начиная убирать остатки муки. — Ей нравятся те, кто кормит и чешет за рогами. Довольно простой набор требований, если честно. — Хочешь, я и тебе почешу за рогами? — смеётся Марк. — У меня нет рогов, — напоминаю я, хотя внезапно понимаю, что это, наверное, самое глупое возражение, которое можно было придумать. В его глазах мелькает что-то тёплое и чуть насмешливое, какой-то мягкий, почти ласковый огонёк, которого я раньше не замечала. — Но место за ними есть, — говорит он тихо. — Понятия не имею, что ты имеешь в виду. Он подходит ближе — так близко, что я чувствую исходящее от него тепло. Марк протягивает руку к моему лицу и замирает в паре сантиметров от моей щеки. Я вижу, как его пальцы чуть дрожат — это такая мелочь, которую никто другой не заметил бы, но я замечаю, потому что смотрю только на них. — Можно? Киваю — даже не задумываясь. Он медленно запускает пальцы в мои волосы и проводит до места за ухом. — Здесь, — говорит он тихо, почти шёпотом, и его дыхание касается моего виска. — Не думаю, что кто-то когда-либо прикасался ко мне там, — отвечаю так же тихо и кладу свою ладонь поверх его, чтобы он не убрал руку. Смотрю ему в глаза и вижу что-то, чего раньше не замечала во взгляде Марка. Не знаю, что это значит, но мне хочется, чтобы он смотрел на меня так чаще. Рядом доносится неприятный хлюпающий звук. Мы оба замираем. Я отстраняюсь первая и спешу к Искре — дракониха выплёвывает кость. — Вот что бывает, когда ешь слишком быстро, — говорю ей с укором. Она меня полностью игнорирует и с тем же энтузиазмом принимается за следующий кусок, вгрызаясь в мясо с такой силой, что миска чуть не переворачивается. — Удивительно, что она вообще дожила до пяти лет, — замечает Марк. — Иногда я тоже так думаю, — протягиваю руку и чешу Искру за рогами. Чешуя под пальцами тёплая, шершавая, и дракониха удовлетворённо жмурится, на секунду прекращая жевать. А я вспоминаю его прикосновение, и по позвоночнику пробегает дрожь. — Пойду, заберу круассаны, — просто говорит Марк, словно ничего не произошло. — Хорошо, — отвечаю, не оборачиваясь, потому что если я сейчас на него посмотрю, он увидит на моём лице эмоции, которые я не готова показывать. Через минуту он возвращается с подносом охлаждённых круассанов. — Откроешь духовку? — спрашивает он. — Конечно. Я на мгновение замираю между двумя печами — старой, дровяной, где спит Искра, и новой, газовой, которую отец привёз из Солейля в прошлом году. Марьяна называет их «две эпохи в одной комнате», и, наверное, она права. Осторожно, стараясь не обжечься, открываю дверцу газовой печи, и волна горячего воздуха ударяет в лицо. Марк аккуратно задвигает поднос с круассанами на среднюю полку, закрывает дверцу и переворачивает маленькие песочные часы, которые стоят на полке у окна. Песок тонкой струйкой начинает сыпаться из верхней колбы в нижнюю. — Интересно, почему люди до сих пор не придумали что-то более удобное, чем песочные часы? — вдруг спрашиваю я, сама не зная, откуда взялся этот вопрос. Он странно смотрит на меня — а потом смеётся. — Что? — Ну, получается, чтобы отмерить нужное время, нам нужна целая куча этих часов: одни на десять минут, другие на час, третьи на тридцать минут. И название такое дурацкое — песочные. — Думаю, есть и другие названия, — отвечает он, всё ещё улыбаясь. — В Галлии их называют «саблье». Это от слова «сабль» — песок. Звучит изящнее, согласись. — Саблье, — повторяю я, пробуя слово на языке. — Звучит как что-то из десертов. Саблье — может быть, пирожное такое? — А в Страннополье их называют «зандлопер», — продолжает Марк. — Переводится ещё буквальнее: «песочный бегун». Потому что песок бежит.