— Я ценю это, — киваю, чувствуя ком в горле. — Правда, ценю, Вероника. Но это не решит проблему. — Наверное, ты права, — вздыхает сестра. — Поэтому я просто буду наслаждаться оставшимся временем, а там посмотрим. — Мне жаль, Ева, — она сжимает мою руку под столом. — Это не твоя вина, — говорю я, отодвигая уже остывший суп. — Если только ты не собираешься держать Марка подальше от нашей кухни.

— Я? — она округляет глаза, и я вижу искреннее удивление на её лице. — Конечно, нет. Я, может, и люблю вмешиваться в твои дела, но не настолько. Слуги убирают тарелки. Наступает время десерта.

— Баранина была очень вкусная, — замечает Вероника, вытирая губы салфеткой. — Лучшая, что я пробовала за последнее время. — Я же говорила, — усмехаюсь я. — Я разбираюсь в еде. — Надеюсь, ты уговорила Марка приготовить что-то особенное, — она кивает на тарелку, которую ставит перед ней слуга. — Думаю, тебе понравится, — отвечаю я. — И всё же я считаю, что ты должна ему сказать, — она смотрит на меня. — Что сказать? — О своих чувствах, конечно! — Не могу, — качаю головой, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. — Не хочу, чтобы между нами что-то изменилось. Он мой лучший друг, Вероника. Если я ошибаюсь, если это не любовь, а просто… привязанность, дружба, благодарность — я разрушу то, что строилось годами. — Если не скажешь, вы оба так и будете делать вид, что ничего не происходит, — резонно замечает сестра. — Я видела, как вы смотрите друг на друга. Это не дружба, Ева.

Я тяжело вздыхаю, чувствуя, как в груди разливается тяжёлая, ноющая боль. Она права. Но я всё равно не знаю, как решиться. Официанты убирают остатки еды, и я оглядываюсь по сторонам. Мне не нравится смотреть на других — шум, болтовня, гул — всё это давит. — Я с нетерпением жду, когда попробую торт Марка. Ты уже пробовала? — Да. Марк устроил для меня отдельную дегустацию готовых блюд. Вероника замирает. Вилка застывает в воздухе на полпути ко рту. — Он что сделал? — переспрашивает она. — Марк спросил разрешения у шеф-повара Марты, можно ли мне попробовать всё до банкета, чтобы я знала, что одобрить, а что нет, — объясняю я. Вероника смотрит на меня долгим взглядом. — О, видимо, ему очень хотелось узнать, какие мысли у тебя в голове. — Не понимаю, о чём ты. — Конечно, не понимаешь, — Вероника протыкает вилкой кусок торта. — Доедай, — говорю я, кивая на её тарелку. — Скоро начнётся представление. Фокусники и акробаты, а потом фейерверк. — Ты идёшь? — она поднимает на меня глаза. — Да, — киваю. — Я ведь обещала Марку показать фейерверк. — Боже, Ева, ты безнадёжна, — говорит сестра с улыбкой, качая головой. — Знаю, — вздыхаю я, отодвигая тарелку в сторону. — Я знаю.

Спектакль начинается — в зале гаснет свет, зажигаются свечи на столах, и на маленькую сцену у окна выходят первые артисты. Фокусник ловко жонглирует огненными шарами, акробаты строят пирамиды из своих тел, и я смотрю на всё это, но мои мысли далеко. Я думаю о том, что должна успеть сказать Марку то, что чувствую. Или не должна. Или должна, но не сейчас, а потом, когда будет правильный момент. Или сейчас — потому что правильного момента может не быть. Я совсем запуталась.

Вечер стоит прекрасный — луна огромная, жёлтая, висит низко над деревьями, и её свет заливает балкон мягким, молочным сиянием. Идеальная погода для фейерверка — и самое главное для меня: вокруг никого, кто мог бы помешать или смотреть косо. Искра потягивается на мраморных перилах, выгибая спину дугой, и расправляет крылья — так она выглядит куда крупнее, чем обычно. В лунном свете её чешуя отливает тёмным нефритом, и на секунду я вспоминаю, что драконы — это древние, опасные создания, которых боятся даже короли. Но потом она поворачивает голову, смотрит на меня своими жёлтыми глазищами и чихает, выпустив маленькое облачко дыма. Всё равно милая. Даже когда пытается быть грозной. Она издаёт тихий рык — видимо, просит есть. — Если я буду кормить тебя слишком много, ты вырастешь до невероятных размеров? — спрашиваю я, ставя перед ней миску с мясными обрезками, которые принесла из кухни. Наверное, не лучшая идея — кормить её там, где она может столкнуть миску с балкона. Но уже поздно, внизу никого нет, и я надеюсь, что она будет аккуратнее. Обычно она ест довольно опрятно, когда не нервничает. Искра запрокидывает голову и выпускает короткую струю пламени. Мясо шипит, дракониха довольно урчит и принимается за еду, жадно вгрызаясь в дымящиеся куски. Я невольно морщусь, слушая, как она чавкает. Думаю, что надо бы научить её есть тише, более прилично, что ли. Но я понятия не имею, как дрессировать драконов и насколько они вообще поддаются воспитанию. Артур говорит, что они умнее собак, но упрямее кошек, и если она не захочет меня слушать, то и не будет — хоть ты тресни. За спиной раздаются шаги. Я оборачиваюсь — в дверях стоит Марк. Он переоделся: вместо белого поварского фартука и простой рубашки с закатанными рукавами — тёмный камзол, который сидит по фигуре, и чистая светлая рубашка. Волосы аккуратно причёсаны, не падают на лоб, как обычно на кухне. Ему идёт. Очень идёт. — Привет, — говорит Марк с улыбкой. — Здравствуй, — отвечаю, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Спасибо, что пришёл. — Я бы никогда не отказался от вечера, проведённого с тобой, — он подходит ближе. — Но я очень удивился, когда ты меня позвала именно сюда. Честно говоря, думал, что мы будем печь струпвафели или работать над тестом для круассанов.

— Это один из наших последних вечеров, — тихо говорю я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Я подумала, тебе, наверное, захочется посмотреть фейерверк вместе со мной. Его глаза загораются — но, возможно, это просто отражение газовых ламп, которые горят на стенах замка, отбрасывая тёплые пятна света на его лицо.

— Хочешь глинтвейн? — предлагаю я, кивая на маленький столик в углу балкона, где стоит кувшин и две кружки. — Он должен быть ещё тёплый. — С удовольствием. Я наливаю ему кружку из кувшина, который оставили для нас двоих. Протягиваю Марку, стараясь не пялиться слишком откровенно. Я наливаю ему кружку из кувшина — красная жидкость пахнет корицей, гвоздикой и апельсинами — и протягиваю Марку, стараясь не пялиться слишком откровенно. Но как ни стараюсь, всё же не могу отвести взгляд. — Как прошёл банкет? — спрашивает он, делая глоток. — Хорошо, — отвечаю, отводя глаза к Искре, которая уже почти доела свою порцию. — Еда всем понравилась, кажется. — А тебе? — Конечно, — киваю, чувствуя, как теплеют щёки. — Твой торт был великолепен. Вероника сказала, что лучший десерт, который она пробовала за последние годы. — Я рад, что тебе было комфортно. — Я бы не назвала это комфортом, — усмехаюсь я. — Спектакль был неплох, и во время представления все в основном молчали. Наверное, на будущих банкетах стоит приглашать таких же актёров. — В этом и преимущество быть главной, — улыбается он. — Наверное, — я прислоняюсь к перилам и делаю глоток глинтвейна. — Но именно сейчас наступила моя любимая часть вечера. — Даже несмотря на то, что мы не готовим? — Да, — я ставлю свою кружку и смотрит на него в упор. — Я позвала тебя не для того, чтобы печь. Я хотела… просто побыть с тобой. Я прислоняюсь к перилам, сжимая кружку в руках, Марк встаёт рядом. Искра продолжает жевать слева от меня. — Прекрасная ночь, — говорит он, глядя на луну. — Да, — соглашаюсь я, тоже поднимая глаза к небу. — Небо ясное, фейерверк будет видно очень хорошо. — Обычно осень — весьма непредсказуемое время, — замечает он. — Дожди, туманы. Но сегодня нам и правда повезло.

— Да, — я смотрю вниз на тёмный сад. — Надеюсь, твоя дорога обратно будет безопасной. — Я в этом уверен, — Марк поворачивается ко мне и грустно улыбается. — Обещаю написать, как только вернусь в Страннополье. Дорога может быть опасной. Он может заболеть, карета может перевернуться, на них могут напасть разбойники — тысячи страшных историй, которые я слышала от Марьяны, внезапно всплывают в голове. Есть ничтожный шанс — один на тысячу, — что я больше никогда его не увижу. Могу ли я отпустить его, так и не сказав правды? — Как бы я хотела, чтобы ты остался, — шепчу в темноту. — Ты же знаешь, мне бы тоже этого хотелось, — отвечает он. — Я хотела попросить тебя остаться. Тогда, пять лет назад, — говорю я, глядя на луну, потому что смотреть на него — слишком больно. — Сидела на кухне, смотрела, как ты укладываешь вещи, и думала: сейчас, сейчас скажу. Но язык не повернулся.