Марк кивает на стол — там, среди мисок и упаковок с мукой, лежит металлическая вафельница. Две толстые чугунные пластины с узором в виде крупной клетки, соединённые шарниром и прикреплённые к длинным деревянным ручкам, чтобы не обжечься. На одной из ручек небрежно завязан бант. Я подхожу ближе, развязываю бечёвку, провожу пальцами по ручке. Дерево гладкое, отполированное до блеска. Сама вафельница тяжёлая — я поднимаю её двумя руками и чувствую вес металла. — Сегодня привезли подарки из Страннополья, — говорит Марк. — И я подумал — самое время научить тебя печь струпвафели. Тем более что среди подарков был кёкенструп. — Что это? Сироп? — переспрашиваю я, опуская вафельницу на стол. — Звучит как название болезни. — Что-то вроде сиропа, но гуще, — объясняет он, обходя меня и становясь напротив, чтобы я видела его лицо. — Можно использовать патоку и золотой сироп вместе, если нет кёкенструпа, но с ним получается вкуснее — более насыщенный, карамельный оттенок. Вот, посмотри рецепт.

Он пододвигает ко мне блокнот в кожаном переплёте, и я на мгновение замираю.

Этот дневник я подарила ему перед отъездом в Галлию. Мы тогда сидели на кухне, уже почти ночь, и я сказала, что он должен записывать все рецепты, которые выучит, чтобы ничего не забыть. Он засмеялся и сказал, что у него хорошая память. А я подарила ему этот дневник и сказала, что лучше перестраховаться. Судя по тому, насколько далеко в книге находится этот рецепт — на середине, почти на потрёпанных страницах, — и по состоянию бумаги, он использовал его постоянно. Страницы засалены на углах, кое-где видны пятна от масла или теста. Кожаная обложка потёрлась на сгибе. У меня снова начинает щипать в глазах. — Ты пользовался им, — шепчу я, не поднимая головы, потому что если я сейчас посмотрю на него — разревусь.

— Конечно, — в его голосе слышится искреннее удивление. — А ты думала, я выброшу? Это самый ценный дневник в моей жизни. Туда записаны все рецепты, которым меня научили в Галлии. И не только.

Я пролистываю до рецепта струпвафелей. Всё выглядит просто — список ингредиентов всего из семи пунктов, шаг за шагом, ничего лишнего. Время ожидания небольшое — тесто должно постоять всего полчаса, не как у круассанов, которые требуют часов. Внизу страницы — приписка. Его почерк, мелкий, чуть неровный.

«Приготовить вместе с Евой. Купить вафельницу». Это написано теми же чернилами, что и остальной рецепт — чёрными, с чуть размазанными буквами. Марк думал обо мне, когда впервые готовил струпвафели. Я не знаю, что с этим делать. Слёзы капают прямо на страницу. — Ева? — Марк трогает меня за плечо, и я чувствую, как его пальцы осторожно сжимают ткань платья. — Ты чего? Что случилось? — Ничего, — говорю я, вытирая лицо, но слёзы текут снова и снова. — Просто… ты думал обо мне. В Галлии. Когда записывал рецепт.

— Конечно, думал, — говорит он, его голос становится совсем тихим. — А ты обо мне нет? — Конечно думала, — я качаю головой и улыбаюсь сквозь слёзы. — Ну вот видишь, — он убирает руку с моего плеча, забирает дневник и возвращается к тесту, которое отдыхает на столе. — Давай работать, покажу тебе, что к чему.

Десять шариков теста для струпвафелей лежат на столе, дожидаясь своей очереди. Пока они не готовы — нужно подождать, пока подойдут. Мне нравится процесс готовки, но эта пауза, когда ничего не происходит, всегда кажется слишком длинной. — Не ожидала увидеть в рецепте дрожжи, — говорю я, разглядывая шарики. — Я бы никогда не догадалась, что они там есть, по тем струпвафелям, что ты мне присылал раньше. — Я тоже удивился, когда узнал, — признаётся Марк, опираясь руками о стол. — Даже спросил у старшего кондитера в Страннополье, зачем они нужны, если тесто всё равно раскатывается тонко. И он что-то сказал про подъём во время выпечки и про вкус — что дрожжи добавляют глубину. Он хватает тряпку, собирается вытирать стол, но замирает и смотрит на меня. — Что? — спрашиваю я. — У тебя мука на щеке, — улыбается Марк. — У тебя тоже, — парирую я. — Неправда, — он качает головой. Сую палец в муку, оставшуюся на столе горкой после формовки шариков, и, не раздумывая, мажу ему нос. — Теперь есть, — довольно говорю я, отступая на шаг, чтобы оценить результат. Он смеётся, протягивает руку и аккуратно стирает муку с моей щеки большим пальцем. Медленно. Очень медленно. Я забываю, как дышать. Ведь он просто убирает муку, и это ничего не значит. Хотя внутри меня всё кричит, что ещё как значит. Марк откашливается и отступает на шаг. — Ладно, — его голос звучит чуть хрипловато. — Тесто почти готово. Он небрежно стряхивает муку с носа — я смотрю, и внутри всё сжимается. — С тобой всё в порядке? — спрашиваю осторожно, потому что мне кажется, что у него дрожат руки. — Да, — он качает головой. — Всё хорошо. Ты всё подготовила для вафель?

Я пробегаю глазами по списку ингредиентов и сверяю с тем, что лежит на столе. Мука, масло, сахар, яйца — всё на месте. В углу, в стеклянной банке с притёртой крышкой, — кёкенструп, тот самый тёмный сироп из Страннополья, который привезли кузены в числе прочих подарков. С любопытством открываю крышку. Запах ударяет в нос — сладкий, но не приторный, а какой-то глубокий, с нотками патоки и карамели, с лёгкой горчинкой в самом конце. Я опускаю край ложки в банку и пробую. — Он не такой сладкий, как я думала, — удивляюсь, облизывая ложку. — Нет, — соглашается Марк, наблюдая за мной со странной улыбкой. — Но станет, когда мы добавим много сахара. — И масло, и корицу, — перечисляю я. — Должно получиться вкусно. Мы делаем карамель? — Нет, не карамель, — он отмеряет ингредиенты в небольшую кастрюльку — сахар, масло, корицу, ложку кёкенструпа, — и ставит её на плиту, рядом с чугунной конфоркой. — Это просто ароматная тягучая масса. Для карамели нужна другая температура. Принеси вафельницу, нужно её разогреть и смазать маслом, пока я занимаюсь сиропом.

— Нужно смазывать после каждой вафли? — уточняю я, хватая вафельницу двумя руками и переставляя её к плите.

— Нет, масла в тесте достаточно. Одного раза хватит на всю партию. Если смазывать каждый раз, вафли станут жирными и потеряют хруст. Марк зажигает горелку под кастрюлей — газовый рожок шипит, и синий огонь лижет дно. Потом зажигает вторую — для меня, чтобы я разогревала вафельницу. Искра поднимает голову на звук, но, убедившись, что ничего интересного не происходит, снова укладывается, свернувшись клубком на своей лежанке у печи. — Наверное, расстроилась, что мы не сходили за обрезками для неё, — замечаю я, поворачивая вафельницу над огнём, чтобы она прогрелась равномерно. — Я схожу, когда мы закончим, — обещает Марк, помешивая сироп деревянной ложкой. — Мне всё равно нужно зайти за тестом для круассанов на завтра. Утром его надо будет раскатывать. — Ты всегда печёшь столько круассанов? — интересуюсь я. — Это одна из моих ежедневных обязанностей, — объясняет он. — Я заметил, что это даёт мне много времени подумать. — О чём ты думаешь?

Он смотрит на меня так пристально, что я чувствую себя неловко. Будто он видит не меня, а что-то у меня внутри, что-то, что я сама не могу разглядеть. — О доме, — тихо говорит он. — Уверена, твои родители скучали, — пытаюсь его приободрить. — Не уверен насчёт отца, — он помешивает сироп, и я вижу, как коричневая масса становится гуще, начинает пузыриться по краям. — Он, кажется, был скорее раздражён моим отсутствием — из-за того, что пришлось брать на себя мою работу. Но мама — да. Было приятно её увидеть. — Уверена, он ещё одумается и проявит свои чувства. Наверняка он тоже очень по тебе скучал. — Возможно, как раз к моему отъезду, — горько усмехается Марк. — Смотри, наш сироп уже готов. Хочешь попробовать? Только не обожгись. — Я не ребёнок, — фыркаю я. Он смотрит на меня с таким выражением, будто уверен, что я всё-таки обожгусь. — За эти пять лет я тоже кое-чему научилась, — замечаю я упрямо. — И у меня появился дракон, который раз в неделю норовит поджарить себе хвост. Так что с горячим я на ты. — Надеюсь, ты при этом не поранилась? — Приходилось вызывать лекаря, но только один раз, — признаюсь я. Окунаю чистую ложку в сироп — он густой, тёмный, блестящий, — дую на неё, пока пар не перестаёт идти, и пробую. — О, он такой коричный, — говорю я, чувствуя, как пряность обжигает язык, но это приятное жжение. — Но вкусный. Очень. Сироп сам по себе уже хорош, а с вафлями будет ещё лучше. — Да, — Марк обустраивает рабочее место рядом с плитой — кладёт нож, тарелку, ложку для сиропа, салфетки, чтобы вытирать пальцы. — Давай договоримся: ты занимаешься выпечкой, я — нарезкой и сборкой. Хотя бы пока ты не посмотришь, как я это делаю. А потом поменяемся, если захочешь. — Хорошо, — соглашаюсь я, чувствуя, как внутри просыпается азарт. — Что нужно делать? — Клади шарик теста на вафельницу, прямо в центр нижней пластины, и закрывай. Жди минуту.