— Всего минуту? — удивляюсь я. — Они так быстро готовятся? — Очень быстро, — кивает он. — Как будут готовы — открывай крышку, я разрежу вафлю пополам и положу между слоями сироп. Тогда сможешь попробовать. Я киваю, настраиваясь на процесс, проверяю вафельницу — она уже горячая, от неё исходит сухой жар, который чувствуется даже на расстоянии.

— Куда положить тесто?

— Чуть ближе к петле, чем к переднему краю, — объясняет Марк, стоя рядом. — И плотно закрой, чтобы оно расплющилось равномерно. С торца есть защёлка. Я кладу шарик туда, куда он сказал, и закрываю вафельницу. Марк переворачивает таймер. — Через полминуты переверни, — говорит он. — Может, завести песочные часы на тридцать секунд? — У нас их нет, — пожимает плечами Марк. — Но я пришлю тебе, когда вернусь в Страннополье. Там на рынке есть лавка, где делают на заказ. Я едва не роняю вафельницу. Приятно, что Марк думает о будущем и что будет присылать мне подарки. Но напоминание о том, что он уедет, снова отзывается болью в груди. — Ева, — зовёт он, и я вздрагиваю. — Что? — Переворачивай. — Ах да, — я хватаю вафельницу за ручку, переворачиваю, но, взглянув на часы, понимаю, что передержала. Я закусываю губу и жду, отсчитывая про себя секунды, чтобы не прозевать момент, когда вафля будет готова. Когда песок оседает на дно, я щёлкаю защёлкой, открываю вафельницу — и вижу тёмные, почти чёрные края. — Прости, — бормочу, чувствуя, как к горлу подступают слёзы. — Подумаешь, всего навсего пережарила, — он берёт мою руку и легонько сжимает пальцы. — Думаешь, я ни разу так не делал? В первую неделю в Галлии я сжёг десяток вафель, потому что не привык к их плите. Я кусаю губу. — Хочешь, покажу, как их разрезать? — предлагает он, отпуская мою руку и беря нож. — Эта, наверное, развалится, потому что уже успела остыть, но принцип ты поймёшь. — Давай. Он берёт нож — длинный, с узким лезвием, — вставляет его в середину вафли и начинает вращать, одновременно двигая ножом по кругу. И — о чудо! — вафля не разваливается, не крошится, а аккуратно разделяется на две половинки, открывая идеально белую, пропечённую середину. — Кладёшь на одну половинку сироп, оставляя отступ от края, — объясняет он, демонстрируя. — Не до краёв, потому что когда накроешь, сироп расползётся. Накрываешь второй половинкой и слегка прижимаешь.

— Это всё? — переспрашиваю я. — Это всё. — Давай попробуем ещё раз, — твёрдо говорю я. Беру новый шарик теста, кладу на вафельницу, закрываю и считаю про себя, чтобы не прозевать момент. Тридцать секунд — переворачиваю ровно в тот момент, когда, по моим подсчётам, падает половина песка. Слежу за часами краем глаза, не отвлекаясь. Таймер щёлкает — я открываю. Золотисто-коричневая, ровная, без чёрных краёв.

Я передаю Марку вафлю, и она ещё горячая. Он быстро разрезает её, пока она не остыла, кладёт ложку сиропа и накрывает второй половинкой.

— Идеально, — говорит он, рассматривая вафлю на свету. Мы повторяем снова и снова. К десятой я чувствую себя так уверенно, словно пекла эти вафли всю жизнь. — Хорошо, — говорит Марк, ставя последнюю готовую вафлю на тарелку, где уже лежит целая стопка. — У тебя отлично получается! — Что дальше? — спрашиваю, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Теперь съешь одну, — он протягивает мне тарелку. Беру струпвафель — она ещё тёплая, почти горячая, пахнет маслом и корицей, и я чувствую, как у меня текут слюнки. — Их лучше всего есть горячими? — уточняю я. — Да, — кивает он, тоже беря одну. — Хотя иногда в Страннополье их разогревают над кружкой с горячим шоколадом или кофе — держат на пару, чтобы вафля стала мягче. Но я люблю сразу, как из-под пресса. Корица не слишком резкая — она слышна, но не перебивает остальное. Сироп густой и сладкий, а тесто в меру хрустящее. — Теперь я понимаю, почему Вероника просила ещё, когда ты прислал струпвафели в прошлый раз, — говорю я, прожёвывая. — Но не уверена, что смогу испечь их одна правильно. Без тебя. — Будешь практиковаться — и всё обязательно получится, — уверяет он. — Но мне придётся практиковаться одной, — говорю я, слишком поздно осознав, что сказала. Повисает тишина. Мы оба знаем, что это значит. Он уедет. И не важно, сколько писем мы напишем друг другу — это не то же самое, что стоять рядом на кухне и готовить вместе. — Ева… — начинает он. — Всё хорошо, — перебиваю я. — Я всё понимаю. Но это неправда. Всё далеко не хорошо, и я совсем не готова к тому, что он уедет.

Дверь в банкетный зал распахивается передо мной, и герольд откашливается, прочищая горло перед тем, как объявить: — Принцесса Ева, герцогиня Стремширская! — его голос разносится под высокими сводами, отражаясь от стен и возвращаясь многократным эхом. Меня передёргивает от упоминания этого титула — каждый раз, когда его произносят вслух, у меня внутри что-то сжимается. Обычно я обхожусь без герцогского звания, но сегодня — особый случай. Мы отмечаем подписание договора между Белогорьем и Страннопольем, и все должны помнить, кто есть кто, какие земли за кем закреплены, какие титулы к каким обязательствам прилагаются. Киваю нескольким знакомым, которые здороваются со мной, пока я иду к своему месту, — мама всегда рассаживает нас так, чтобы мы были у всех на виду. Хотелось бы запомнить всех поимённо, но я путаюсь в лицах, когда Вероники нет рядом. У неё талант — помнить, кто есть кто и кто на ком женат. К счастью, мама никогда не спрашивала, почему я обычно сажусь рядом с Вероникой. Наверное, ей просто нравится, что так меньше шансов, что кто-то заметит, как я передвигаю еду по тарелке, чтобы соусы не соприкасались. В зале шумно — голоса знати сливаются в единый гул, звон бокалов, смех, обрывки фраз. Мои кузены сидят по другую сторону стола, рядом с отцом. Граф поднимает бокал, глядя на меня, и я киваю в ответ, поднимая свой — с водой, потому что от вина у меня начинает болеть голова. Вероника садится рядом и тяжело вздыхает, откидываясь на спинку стула. — Надеюсь, сегодня будет вкусная еда, — говорит она, раскладывая салфетку на коленях. — Я ужасно голодна. С утра только чай выпила и думала, что не доживу до обеда. — Конечно, вкусная, — говорю я. — Думаешь, я позволила бы кухне накормить нас чем попало? — Думаю, кухню волнует только, не скажешь ли ты чего плохого об их стряпне, — фыркает сестра. — Я бы не стала говорить плохое просто так, — возражаю я. — Если блюдо хорошее — я говорю, что оно хорошее. — Ты предельно честна, — усмехается она, беря бокал с вишнёвым соком и делая маленький глоток. — Это одно и то же — честность и критика. Большинство людей не отличают. — Я говорю, что думаю, — пожимаю плечами. — Но я не грублю, объясняю, что не так, и предлагаю варианты, как можно исправить. — Конечно-конечно, — она поворачивается ко мне. — Так когда ты сбежишь сегодня? Сразу после десерта или подождёшь, пока все начнут танцевать? — Я не сбегу. — То есть ты не собираешься сегодня печь? — переспрашивает она с удивлением в голосе. — Нет, — вздыхаю я, чувствуя, как внутри поднимается знакомая тяжесть. — Не сегодня. — Вот это новость, — Вероника поднимает бровь. — Мне казалось, вы должны проводить с твоим пекарем каждый свободный вечер. — Я провожу время с Марком, — тихо говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Просто… сегодня мы не будем печь. Она несколько раз моргает, будто переваривает информацию. — Вы не пойдёте на кухню? — Я подумала, что ему, наверное, захочется посмотреть на фейерверк, — пожимаю плечами, делая вид, что поправляю складку на юбке. — О, Ева, — её голос смягчается. — Не надо так на меня смотреть, — прошу я, чувствуя, как к горлу подступают слёзы. — Пожалуйста. — Я не смотрю. — Смотришь. Она хочет что-то сказать, но в этот момент тяжёлые двери банкетного зала распахиваются с гулким стуком, и входят мои родители. Все поднимаются — я слышу шорох платьев, скрип стульев и тихий шёпот по сторонам.

Герольд откашливается и объявляет громким торжественным голосом:

— Их Величества, король и королева Белогорья! Знатные господа кланяются и приседают в реверансах. Мы тоже — но наши поклоны не такие глубокие, как у остальных. — Так почему сегодня никакой выпечки? — шёпотом спрашивает Вероника, когда мы снова садимся, и слуги начинают разносить первое блюдо. — Не знаю, — вздыхаю я, глядя в тарелку, но не чувствуя голода. — Может, потому что ты спросила меня, влюблена ли я в него? Она морщится — я вижу, как её лицо на секунду становится виноватым. — Ты злишься на меня за это? — Нет, — качаю головой. — Но я слишком много думаю о нашем разговоре. И я не хочу, чтобы он подумал, что меня волнует только выпечка. — Думаю, он и так понял, что это не так, когда вы просидели несколько часов в твоей комнате на днях, — замечает Вероника, ковыряясь в супе ложкой. — О чём вы тогда говорили? — Обо всём, — пожимаю плечами, чувствуя, как внутри разливается тепло при одном воспоминании. — О работе, о еде, о том, что мы хотим приготовить. Я не знаю. Когда я с ним, время течёт иначе. — По-моему, это называется «любовь», — усмехается Вероника. — Я этого и боюсь, — шепчу я. — Почему? — Потому что он уезжает, — отодвигаю курицу в сторону, чтобы соус не растекался. — И что с того, что я в него влюблена? В прошлый раз, когда он уезжал, прошло пять лет, прежде чем он вернулся. Если я скажу ему, что люблю его, что изменится? Он уедет, а я останусь с пониманием, что люблю его, но ничего не могу сделать. — Если захочешь, я поеду с тобой в Страннополье, — тихо говорит Вероника, и я чувствую, как её рука накрывает мою под столом. — Отец отпустит нас. Мы скажем, что хотим увидеть кузенов или что нам нужно изучить их кухню для дипломатических целей. Придумаем что-нибудь.