— И явно не за абонемент в зал.

— Да уж не для того чтобы заниматься на тренажере. — Брэдшоу хмыкнул. — Кто платит за зал через офшорный транзит в Майами с уходом на Багамы и Кайманы, тот не качает мышцы. Это плата за что-то другое.

Я промолчал.

— Митчелл. Я не специалист по культам или сектам, но скажу как ветеран банковских войн. Если человек платит регулярную небольшую сумму через цепочку офшорных счетов в одну и ту же конечную точку это скорее всего за членство. Это членский взнос.

— Почему бы и нет?

— Регулярный, символический и фиксированный, не за услугу, а за принадлежность к чему-то.

Я посмотрел на номер счета в блокноте. Тридцать восемь платежей за полтора года. Форрест перевел на этот счет около пяти с половиной тысяч долларов мелкими, неприметными суммами, точно по оговоренным числам, как платят членский взнос в клуб.

В клуб «Космос» Холт тоже платил членские взносы, открыто, по выписанной квитанцию. А во второй клуб, в тот, у которого нет здания на Массачусетс-авеню, резного фасада и швейцара в фуражке, Форрест платил скрытно, через офшор. И так делал не только он один, я в этом уверен.

— Брэдшоу. Можешь узнать, кто еще платит на этот же транзитный счет? По тому же графику, восьмое число каждого месяца, мелкими суммами?

— Митчелл. — Брэдшоу помолчал. — Это уже будет мой четвертый запрос по этому банку. Мне начнут задавать вопросы. Если я подниму список всех плательщиков на этот транзит, меня вызовут к начальству.

— Знаю, но это важно.

— Дай мне месяц. Я подведу это под легенду анализ мелких платежей через CTB в рамках одного из моих собственных расследований. У меня есть кое-что свежее, я туда впишу твою историю как фоновую. Тогда никто не заметит. Но мне потребуется месяц самое меньшее.

— Принято. — сказал я. — Спасибо.

И повесил трубку.

Вечером я рассказал Николь, как двигается дело. Не все, лишних деталей я ей не выкладывал, но в общих чертах.

Она слушала, сидя за кухонным столом и протирая разобранный «Кольт» ветошью с оружейным маслом. Дослушала, положила деталь на тряпицу и покачала головой.

— Странно, — сказала она.

— Что именно?

— У меня глупое ощущение. — Она подняла на меня глаза. — Как будто все это убийство специально сделано так, чтобы ты туда отправился. Чтобы ты с головой залез в это дело, из которого так и воняет Уотергейтом. — Она помолчала. — Корвина тоже положили красиво и правильно для тебя, как послание. Принса подвесили с намерением напугать всех. И этого, третьего, тоже бросили на помост, сделанный кое-как, с неправильной монетой, на виду, возле канала ночью, чтобы поднять тебя с постели звонком. Будто хотели, чтоб ты приехал и начал копать именно в этом направлении.

— Они наоборот хотят, чтоб я перестал копать, Николь.

— Или хотят, чтоб ты копал не там. — Она снова взялась за тряпицу. — Ты лезешь в Уотергейт, Итан. Ты ездишь в Комитет, ездишь в Сенат к комиссии, твое имя в их журналах, ты звонишь в Майами по тому же банку четвертый раз. А Уотергейт это самая грязная вода сейчас в этом городе. Люди которые туда лезут, тонут. Карьеры рушатся, репутации портятся. — Она посмотрела на меня. — Ты не думаешь, что это может быть опасно для тебя? Может они решили убрать тебя не пулей на дороге, а другим путем. Тебя в этой воде утопят чужими руками, бумагами, без единого выстрела? Подставят так, что сам уйдешь с позором?

Я подумал.

— Не думаю, — сказал я. — И это не повод чтобы отступить. Если они хотят, чтоб я испугался запачкаться, значит, я иду в правильном направлении. Чистым из этого дела уже точно не выйти. Я уже достаточно испачкался так что бояться нечего.

Николь посмотрела на меня еще мгновение. Потом собрала «Кольт» быстрыми, точными движениями, защелкнула барабан, прокрутила и мягко поставила курок.

— Но все равно носи с собой оба револьвера, — сказала она и больше уже не возвращалась к этой теме.

На следующее утро я поехал к свидетелю. Складской комплекс, у которого нашли Форреста, примыкал к причальной зоне Военно-морского командования в Юго-Западе.

Старая территория вдоль канала Анакостия, частью заброшенная, частью еще принадлежащая флоту. Формально пакгаузы относились к флотскому хозяйству, охрана была гражданская, но объект числился военным.

Сторожевая будка стояла у въезда на территорию. Деревянная, крашеная в зеленый, с одним окном, выходящим на ворота.

Внутри топилась маленькая электроплитка, на подоконнике стоял транзисторный приемник «Зенит», игравший утреннюю станцию, на гвозде висел овчинный тулуп «Армз», а на столе стояли термос и кружка. За столом сидел человек лет пятидесяти трех, грузный, краснолицый, в форменной рубашке гражданской охраны под расстегнутым тулупом.

— Рой Эллис? — спросил я, показывая удостоверение.

— Да, это я. — Он глянул на жетон с любопытством, без опаски. — ФБР, значит. Я уж думал, когда вы доберетесь. Тут позавчера такое было, полиция, фургоны, мигалки. — Он отодвинул кружку. — Садитесь, агент. Кофе будете? Плохой, но горячий.

— Не откажусь.

Он налил мне в запасную кружку, я сел на табурет у плитки. Эллис был из тех сторожей, которые сутками сидят в одиночестве у ворот и рады живому человеку, как празднику. Он рассказывал охотно, не дожидаясь, пока я спрошу.

— В понедельник ночью, да. Около полуночи, может, чуть за полночь. Я как раз чай заваривал. Подъехал фургон. Темно-синий, «Шевроле Вэн», без всяких надписей по борту, без номеров спереди, я задних не видел, они задом не разворачивались. Большой такой, цельный, без окон сбоку.

— Сколько человек?

— Трое. — Эллис показал три толстых пальца. — Вышли трое. Двое помоложе, крепкие, в темных куртках. И старший, этот постарше, высокий, светловолосый, седой уже. Прямой такой, понимаете, как военный держится, будто палку проглотил. С выправкой.

Я записывал, не поднимая головы.

— Что было дальше?

— Ну, я к ним вышел, говорю, куда, ребята, частная территория, флотская. А старший подходит спокойно, без суеты, достает удостоверение. Раскрытое мне показывает. Я не очень разглядел, темно, фонарь у меня один, и он не дал в руки, просто показал и убрал. Но такое… официальное. Темно-синее, с гербом вроде. Я и подумал, раз официальное, с гербом, значит, по делу. Может, флотские свои, может, ваши. Я тут гражданский, мне с официальными лицами не очень удобно спорить.

— Что он сказал?

— Сказал, у них работы на час, осмотр складских помещений, потом уедут. Спокойно так, вежливо и уверенно. Я и пустил. — Эллис вдруг помрачнел, до него дошло. — А это они… то самое и привезли значит? Тело?

— Возможно. Сколько они пробыли?

— С час. Может, чуть больше. Фары я видел в дальнем складе, в том, где потом полиция была. Потом фургон выехал, старший мне рукой махнул, и уехали. Я еще подумал, быстро управились.

— Опишите старшего подробнее. Лицо.

Эллис описал. Высокий, за шесть футов. Седой, коротко стриженный. Прямой. Лицо сухое, складки у рта. Холодный, говорит мало и по делу.

Похож на Олриджа, только тогда почему нарушен ритуал?

Я записал услышанное, дал Эллису прочитать и расписаться внизу страницы протокола. Он расписался крупно, старательно.

— Удостоверение, — сказал я. — Темно-синее, с гербом. Подумайте еще раз. Какой герб? Орел? Якорь? Что-то запомнили?

Эллис наморщил лоб.

— Орел вроде. Или… не знаю, агент. Темно было. Что-то официальное, синее, с золотым. Я ж не разглядывал, кто ж знал.

— Ничего. Спасибо, мистер Эллис.

— Да я-то что. Я ж их пустил, дурак. — Он помотал головой. — Если б знал.

— Вы не могли знать. Человек показал удостоверение с гербом. Вы поступили, как поступил бы любой.

Я допил его плохой горячий кофе, пожал ему руку и уехал.

Известь под ногтями Форреста была строительной, гашеной, марки «Нэшнл Лайм». Это подтвердил и Дэвис в морге, и Чен потом под микроскопом. Гашеную известь такой марки в действующем виде держат на стройплощадках. Форреста убили на стройке, а потом привезли на склад.