Корвина убрали перед тем, как я до него дошел. Принса после того, как я с ним поговорил. Кто-то узнавал мои планы раньше, чем я успевал их реализовать.

А значит, я не знал, кто в Бюро может читать мои материалы, кому они ложатся на стол по дороге наверх и куда уходят оттуда. Положить этот адрес в официальное дело означало, возможно, отправить его прямиком тому, на кого он указывал.

Поэтому я попросил Дэйва неофициально, вне протокола, без санкции и без единой бумаги просто посмотреть за домом Олриджа три дня. Сидеть в машине, смотреть и записывать.

Дэйв согласился без вопросов, только хмыкнул, что за такое в случае чего по головке не погладят, и взял термос побольше.

Первый день не дал ничего. Олридж выезжал в восемь утра, как по уставу, ездил в обыкновенные места.

Банк, продуктовый магазин, химчистка, один раз Национальная библиотека, и возвращался к обеду. Жизнь отставного человека с привычками, выверенными по линейке.

На второй день то же самое, и Дэйв начал ворчать, что наблюдает за самым скучным подполковником в истории Вирджинии.

На третий день Олридж поехал в центр.

Дэйв доложил вечером, ровным голосом, из которого ушло всякое веселье. Олридж приехал на Коннектикут-авеню, аккуратно припарковал темно-синюю «Импалу», вошел в здание.

Пробыл внутри три минуты, ровно столько, чтобы подняться, забрать что-то и спуститься. Вышел с конвертом в руке, на ходу убрал его во внутренний карман пальто, сел в машину и уехал.

Здание было то самое. «Крейн, Дэвис и Холт».

Это интересное явление. Я мог предположить то, что до сих пор не складывалось целиком. Олридж не был исполнителем убийств.

Это вовсе не он своими руками подвешивал Принса под потолок и резал ему горло. Для этого есть люди помоложе и попроще, вроде тех имен с карлайлской кафедры, что всплыли в его деле.

Олридж стоял выше исполнителей, но не на самом верху. Он был посредником среднего круга, тем, кто получает указания сверху и передает их вниз, кто ездит за конвертами в здание на Коннектикут-авеню.

Над ним был кто-то еще, кого Олридж знал лично и от кого приходили эти конверты. Та же фигура связного, о котором упоминал Агилера, когда рассказывал про Стэнтона. А их структуре ты знаешь только одного человека, никого выше и не можешь знать других.

Я начал готовить второй визит к Олриджу уже не с нейтральными вопросами, а с вполне конкретными. С адресом фирмы и именем Холта, причинами отставки шестьдесят восьмого года, которую никто не объяснил.

Но Реестр узнал об этом раньше.

Это была пятница. Я поздно ехал домой, по Роут-50, на казенном «Плимуте Фьюри». Уже стемнело, начало девятого, дорога почти пустая.

Конец рабочей недели, поток машин давно схлынул, навстречу мелькали редкие встречные фары и черные поля проносились по сторонам. Я думал о завтрашнем разговоре с Олриджем и не сразу заметил, что позади меня кто-то едет.

Темный «Форд Торино». Он держал дистанцию ярдов в пятьдесят, ровно, не приближаясь и не отставая. Я отметил его краем сознания, потом уже сознательно. Он шел за мной уже мили три, через два светофора и одну развязку, повторяя каждый мой поворот.

Я сбросил скорость до сорока миль в час. «Торино» сбросил тоже, удержав те же пятьдесят ярдов.

Тогда я разогнался до семидесяти. «Торино» тоже прибавил скорость и снова занял свою дистанцию, аккуратно, профессионально, как это делают люди, которых этому специально учили.

Проверять догадку на прямом шоссе было незачем. Я свернул на боковую дорогу в сторону Фэрфакс-каунти, узкое двухполосное шоссе, уходящее через лес, без фонарей и обочин, черные стволы деревьев мелькали по сторонам в свете фар. Дорога, на которую не сворачивают случайно.

«Торино» свернул следом.

Несколько секунд он шел позади как раньше. Потом резко прибавил, мотор взвыл, фары прыгнули вперед и в сторону.

Он вышел на обгон по встречной, поравнялся со мной и начал прижимать «Плимут» к правой обочине, к черной стене деревьев. Я ударил по тормозам.

В ту же секунду из бокового съезда, из лесной темноты, навстречу мне выкатился второй автомобиль, старый «Шевроле Нова», без номеров, с погашенными фарами, и встал поперек, перекрыв дорогу.

Спереди «Нова» поперек полотна. Слева прижимающий к бровке «Торино».

Справа деревья. Сзади ничего, кроме той дороги, по которой меня сюда и завели.

Они все рассчитали заранее. Эту дорогу, съезд и то, что я на него сверну.

Двери открылись одновременно у обеих машин.

Из них выскочили четверо мужчин. Смуглые, в рабочих куртках, в темных вязаных шапках.

Двигались быстро и слаженно, без слов, как люди, у которых роли распределены заранее. Двое из «Торино» пошли назад, один забирал справа, второй слева, охватывая мой «Плимут» сзади с двух сторон.

Пара из «Новы» двинулись спереди, один держался середины дороги, прямо перед капотом, второй уходил вправо, к обочине, к черной канаве в снегу, перекрывая угол.

Они коротко перебрасывались между собой словами на испанском, быстро, отрывисто, с глотающим колумбийским акцентом, без суеты и без злости, будто находились на работе. Так переговариваются люди, привыкшие к таким передрягам, не раз в них участвовавшие.

Их замысел я прочел сразу, по двое с обоих концов, машина коробкой зажата между ними. Через несколько секунд они займут позиции и возьмут «Плимут» в перекрестный огонь с четырех сторон, и тогда из салона мне не выйти.

Выбираться надо сейчас, в эти секунды, пока они еще не подошли ближе.

Я рванул ручку правой пассажирской двери, перевалился через сиденье и выкатился из машины на обочину. Упал на правое плечо в мерзлый снег, тут же поджал ноги и ушел вниз, за нижний край открытой дверцы.

Под обочиной нашлось углубление, неглубокая дренажная канава, забитая старым снегом и палой листвой, фута полтора ниже полотна дороги. Я вжался в нее, прикрывшись дверью и колесом.

«Смит-Вессон» уже очутился в правой руке, барабан полный, шесть патронов в гнездах, готов к стрельбе.

— Федеральное бюро расследований! Оружие на землю!

Никто из них не остановился. Двое из «Торино» даже улыбнулись моему наивному требованию.

Первый выстрел грохнул со стороны нападающих из «Новы», от того, кто подошел к канаве, ближе всех, ярдах в двадцати пяти. Он целился через капот «Плимута».

Пуля ударила в дверцу с тупым металлическим звоном, машину качнуло на рессорах. Я уже сместился ниже и в сторону, вторая пуля угодила как раз туда, где я был секунду назад, но третья нашла меня.

Острый ожог распорол левое предплечье, ближе к локтю, рукав дернуло. Удар не свалил меня, не развернул и не выбил револьвер.

Я крепче сжал оружие. Восемь месяцев в тире, по триста выстрелов в неделю, обучение в Квантико, до того Вьетнам, я знал что делать.

Выстрелил в ответ из-за нижнего края дверцы, не поднимаясь, не выглядывая поверх капота, ориентируясь на звук голоса и на вспышку. Два раза, по стрелку у канавы, слева от «Новы», на расстоянии в двадцать пять ярдов.

Первая пуля ушла мимо, где-то справа щелкнул рикошетом о ствол дерева, звонко в морозном воздухе. Вторая нашла цель, человек у обочины качнулся, сложился вбок и упал в снег у самой кромки канавы. Так и не поднялся.

Сзади послышался топот сапог по асфальту. Двое из «Торино» заходили вдоль корпуса машины, справа и слева, забирая меня в клещи.

Тот что справа был ближе, ярдах в двенадцати, в руке короткий револьвер, стволом вверх. Я развернулся вправо, не вставая с колена, уперся плечом в дверцу для опоры и выстрелил дважды подряд, в центр его груди.

Человек сразу упал на спину, навзничь, оружие вылетело из руки и лязгая, заскользило по асфальту.

Три выстрела. Столько же патронов осталось в барабане.

Оставшегося из «Торино», того, что обходил слева, я на секунду потерял. Он ушел за корпус «Плимута», скрылся за багажником и крылом.