Подписчики академического журнала ровно потому, что им положено читать такие журналы по службе. Биографии прозрачные, никаких странностей или пересечений с Корвином, Принсом или Ройтером.

— Двадцать четыре безобидных книжных червя, — подытожил Дэйв. — Остается четыре.

Они были отставными военными, те, кого журнал по военной истории притягивает само собой, по призванию. Их проверка заняла весь день.

Дэйв объехал адреса, я поднял послужные списки. Трое отпали. Один умер еще летом, второй полгода как переехал в Аризону к дочери, третий оказался безобидным стариком, державшим дома музей оловянных солдатиков и охотно показавшим всю коллекцию плюс, по словам Дэйва, еще и наливку собственного изготовления.

— Я чуть не спился на государственной службе, — доложил Дэйв, вернувшись. — Дед хотел, чтоб я остался на ужин и посмотрел реконструкцию битвы при Геттисберге на его обеденном столе. Вычеркивай его из списка. Он не наш.

Остался двадцать восьмой. Фрэнсис Уильям Олдридж. Пятьдесят восемь лет. Арлингтон, Вирджиния. Живет на Нью-Маркет-роуд.

Я читал его данные, и с каждой строкой понимал что это тот самый человек, которого я искал.

Отставной подполковник армии Соединенных Штатов. Специальность военная история и доктрина. Нестроевой, не снабженец, а человек, чьим ремеслом была сама война как предмет изучения, как ее вели, ведут и будут вести.

Вышел в отставку в шестьдесят восьмом году. Сейчас советник нескольких частных охранных фирм, консультант по безопасности. Род занятий, который оставляет человеку много свободного времени, дает связи и не требует являться к девяти на службу.

Пятьдесят восемь лет. Военная выправка въедается в кость за тридцать лет службы.

Высокий седой офицер под шестьдесят, армейские часы «Гамильтон». Описание Принса совпадало с Олдриджом так точно, что у меня засосало под ложечкой.

— Подполковник, военная история, частная безопасность, Арлингтон, — прочел Дэйв через мое плечо, и веселья в его голосе поубавилось. — Это уже не оловянные солдатики, да?

— Не торопись, — сказал я. — Совпадение по типу еще не доказательство. Под это описание подходит, как ты сам говорил, половина Арлингтона.

Но я уже запросил его личное дело через военный архив в Сент-Луисе, главное хранилище послужных списков, где лежат дела всех военных. Запрос такого рода идет долго, и пока он шел, я копал по открытым источникам, что можно узнать о человеке, не дергая его и не выдавая интереса.

Открытые источники дали мне то, от чего чувство под ложечкой превратилось в уверенность.

Олдридж преподавал везде. В Карлайле, в Военном колледже армии, в Пенсильвании, той самой высшей школе, где из старших офицеров делают стратегов. Преподавал военную историю.

С шестьдесят третьего по шестьдесят седьмой год.

Я открыл папку по Ройтеру, ту, что собрал за эти дни. Полковник Ройтер, автор статьи про римский узел, умерший в феврале от сердца, преподавал там же. В Карлайле, в Военном колледже.

С шестьдесят третьего по шестьдесят седьмой.

Четыре года. Они были там вместе четыре года. Два военных историка на одной кафедре одного колледжа, они не могли не знать друг друга. Олдридж и Ройтер пересекались четыре года подряд, изо дня в день.

Я закрыл папку.

Это все еще было косвенным доказательством. Совпадение дат, общая кафедра, подписка на журнал, ни одного из этих фактов не хватило бы на ордер, не то что на обвинение.

Хороший адвокат разнес бы каждый пункт по отдельности, мало ли отставных подполковников, хоть и преподававших в Карлайле и выписывающих те же исторические журналы, что и умерший Ройтер.

Но я уже знал, что напал на нужный след. По тому, как все пазлы легли один к одному, без зазоров.

Высокий седой офицер с армейскими часами, купивший денарий за наличные. Латынь без ошибок. Римский узел из трактата четвертого века.

Человек, который знал этот узел по роду деятельности, жил в двадцати минутах езды и был связан с автором статьи, умершим от сердечной недостаточности.

— Что теперь будем делать? — спросил Дэйв.

— Теперь ждем дело из Сент-Луиса, — ответил я. — И не дышим в его сторону. Если это он, то будет подчищать за мной любую улику, все, к чему я прикасаюсь. Мы увидели это на примере убийства Принса. Пока он не знает, что я вышел на него, у меня есть небольшое преимущество. Потеряю его, и кто-нибудь снова будет обнаружен с распоротым горлом и клеймом на груди.

Дэйв растерянно моргнул.

— Получается, даже кто-то из нашего отдела может быть предателем?

Я ничего не ответил потому что и так все понятно.

Я говорил Дэйву, что мы не дышим в сторону Олриджа, пока не получим бумаги, но потом решил прощупать противника. Иногда лучше спровоцировать на действие чем дожидаться ходов. Чем больше они будут действовать, тем больше шансов их поймать.

Стандартная практика первого контакта приехать без предупреждения. Человек, у которого не было времени подготовиться, говорит иначе.

Следит, чтобы версии не разошлись, контролирует выражение лица, и за счет этих усилий видно его напряжение. Внезапный визит сбивает график тому, кто этот график ведет.

Если Олридж готовил следующий шаг, мой стук в дверь должен его задержать. Дэйва я с собой не взял, на первый контакт такого рода лучше ехать одному. Двое это уже нажим, а я ехал не давить, а смотреть.

Нью-Маркет-роуд в Арлингтоне оказалась тихой улицей старого зеленого района, застроенного в сороковые и пятидесятые. Кирпичные дома, ухоженные участки, высокие голые клены вдоль тротуара, под ними слежавшийся серый снег.

Январь, четыре часа пополудни, свет уже сменялся сумерками, кое-где в окнах зажглись лампы. Дом Олриджа стоял в середине квартала, двухэтажный, из темно-красного кирпича, с белыми ставнями и живой изгородью из самшита, подстриженной ровной стеной, по линейке, несмотря на зиму.

Дорожка к крыльцу расчищена начисто, до асфальта, без единой наледи. На подъезде стояла «Шевроле Импала» шестьдесят девятого года, темно-синяя, вымытая, без единого пятна соли на бортах, редкость для вашингтонского января.

Я поднялся на крыльцо и нажал кнопку звонка. В глубине дома прозвучал двойной тон.

Дверь открыл сам Олридж. Высокий, выше меня, прямой как мачта, те самые шесть с лишним футов, о которых говорил Принс.

Седые волосы подстрижены коротко, по-армейски, на висках седина. Темные шерстяные брюки с заутюженной стрелкой, светлая рубашка, застегнутая под горло, без галстука.

Лицо сухое, гладко выбритое, с глубокими складками у рта. На левом запястье часы на тканом ремешке, черный циферблат. «Гамильтон».

Он посмотрел на меня спокойно, не опуская взгляда светлых глаз. Я раскрыл удостоверение.

— Специальный агент Митчелл, Федеральное бюро расследований. Подполковник Олридж?

— В отставке. — Он скользнул глазами по жетону без удивления, без той секундной заминки, какая бывает у людей при виде федерального агента на пороге. — Чем обязан, агент?

— Несколько вопросов. Если позволите.

— Конечно. — Он отступил, открывая дверь шире. — Холодно. Заходите.

Он пропустил меня внутрь без единого вопроса о том, зачем я приехал. Не спросил, в чем дело, не спросил, надолго ли. Просто посторонился и закрыл за мной дверь.

В прихожей пахло мебельным воском и слабо трубочным табаком. Олридж провел меня в гостиную направо.

Комната устроена как кабинет ученого. Книжные полки от пола до потолка по трем стенам, плотно, без зазоров, темное дерево.

Я скользнул взглядом по корешкам, латинские авторы и в переводах, и в оригинале, Цезарь, Тацит, Ливий; ряды военно-исторических монографий; несколько полок по античной религии; справочники. Часть томов стояла с торчащими бумажными закладками, заложенная во многих местах. Книги рабочие, а не для вида.

Над камином висела одна гравюра с римским легионером в полном вооружении, старая, в простой темной раме. Под ней на каминной полке стоял медный бюстик дюймов шести, мужская голова во фригийском колпаке. Митра.