Чен кивнул.

— Дам ответ к вечеру.

— И вот эта крошка. — Я показал ему пакетик с белым порошком. — Это не цемент. Я думаю, известь. Может, гашеная строительная известь. Если так, Форреста держали на стройплощадке и они занесли сюда часть известковой крошки на подошвах.

Чен убрал и это в свой ящик.

Я отщелкал двадцать четыре кадра «Никоном» с макрообъективом, теми же методами, какие я уже использовал в офисе у Принса.

Левый трафарет крупно, чтобы видеть засечки литер. Правый трафарет так же.

Тетрадрахму с обеих сторон. Скорпиона на груди с линейкой. Слово MILES на спине пиджака.

Узлы на обеих кистях отдельно. Хлорные пятна общим планом и в деталях. Крошку известки в пакетике рядом с линейкой.

Мы провозились в складе до шести утра. К тому времени, как фургон патологоанатомии подошел за телом, у меня уже был общий чертеж сцены в блокноте.

Где находится помост, трафареты, дюбели, пятна хлорки разной плотности и где я нашел известь. Тело увезли в морг округа на вскрытие. Завтра утром я должен быть там.

Чен с образцами уехал в лабораторию. Я остался во дворе с Дэйвом.

Стало сереть. Небо над Анакостией наливалось холодной серой полосой на востоке.

Канал лежал тихий, неподвижный, отражая эту полосу мутной свинцовой лентой. Чайки уже кричали над водой.

Дэйв стоял рядом, прислонившись к капоту «Плимута» и курил.

— Третья жертва, — сказал он наконец. — Финансовый аналитик из Комитета. Сосед Уинстона по этажу, можно сказать.

— Я думаю они оба погибли не случайно.

— Он знал больше Уинстона. Воин выше Ворона, как ты сказал.

Я промолчал потому что и так все понятно.

— Митчелл. — Дэйв повернул голову. — Я не математик и не теолог. Но мне кажется, ты понимаешь не хуже моего, Уинстон был тихий и маленький человек, случайно нашел подозрительный счет. А этого Форреста они поставили на третий круг. Он у них свой. Значит, он ничего не находил случайно, а работал внутри и намеренно сливал информацию наружу. Кому-то вне этой организации свихнувшихся убийц пихающих монеты в рот жертвам.

— Все так и есть.

— Вопрос только, кому он сливал? Неужели это то, что я думаю.

Я не ответил.

Смотрел на серый канал и думал про маленькую вещь, которая не вошла бы ни в один отчет. Уотергейтские слушания в Сенате шли уже который месяц.

Комиссия Эрвина опрашивала свидетелей одного за другим, и параллельно с ней тихо, без камер работали следователи. Им нужны люди внутри Комитета по переизбранию, готовые передавать документы по неофициальной линии.

Уинстон звонил журналисту Маккею. Но Форрест старший аналитик, он намного выше Уинстона по должности, почти наверняка имел контакт уже не с журналистом, а с самой комиссией.

И вот теперь он лежал в фургоне с пробитым затылком, с клеймом скорпиона и греческой монетой во рту, найденный на кустарно сваренном помосте.

Реестр убрал его по ритуалу. Как члена своей структуры, нарушившего верность, отсюда клеймо и обряд. А еще они обрубили канал утечки данных в Уотергейтскую комиссию, этим объясняется поспешность, отсутствие правильных монет и чужие исполнители из другой команды.

Никто этого пока не знал. Я не собирался говорить вслух об этом раньше времени.

— Поехали, — сказал я Дэйву. — Мне надо доложить Томпсону к восьми.

Дэйв затушил сигарету о подошву ботинка, бросил в карман пальто, не хотел оставлять здесь следов на земле.

— Митчелл. — Он сел за руль, я устроился рядом. — Может уже пора рассказать все, что ты знаешь?

— Скоро, — сказал я. — Уже скоро.

Дэйв повернул ключ в замке. «Плимут» зарычал, развернулся на пустом дворе и пошел обратно по Эм-стрит, мимо канала, в сторону светлеющего города.

Морг округа Колумбия помещался в подвале старого здания на углу Северной Капитолийской и Эм-стрит, в трех кварталах от вокзала Юнион.

К восьми утра я доложил по делу Томпсону у него в кабинете, коротко, по существу. Он был занят подготовкой к очередному заседанию и отправил меня работать дальше.

К девяти я уже спускался в подвал морга по бетонной лестнице с железными перилами, под потолком гудели люминесцентные трубки, и пахло так, как пахнет во всех моргах мира зимой, формалином, известью на стенах, охлажденной жестью, и еще тем сладковатым запахом смерти.

Прозекторская была большой светлой комнатой с белым кафелем до потолка, в центре два стальных стола с желобами по краям и отводами в пол. У стен шкафы со стеклянными дверцами, в которых стояли инструменты в ровных рядах, и большой холодильник с шестью выдвижными ячейками.

Над одним из столов висела бестеневая лампа «Эмерсон» на шарнирном кронштейне, направленная вниз. Под лампой лежал Форрест.

Патологоанатома звали Эдвард Дэвис. Лет за шестьдесят, невысокий, лысоватый, в белом резиновом фартуке поверх голубой больничной формы, в очках на цепочке, в перчатках.

Из тех старых дотошных людей округа, которые тридцать лет ведут вскрытие по форме и не путают протокол. Он работал с Чесом Пулом, моим знакомым санитаром криминальной лаборатории, и я давно знал, что с Дэвисом можно говорить как со специалистом, а не как с чиновником.

Он поднял на меня глаза.

— Митчелл. Можно начинать?

— Давайте, док.

— Я уже снял предварительные данные. Хотите, чтобы я повторил при вас или доложить то, что у меня есть?

— Лучше сразу то что у вас есть?

Дэвис кивнул и подошел к столу. На столе перед ним лежал открытый журнал.

Стандартный полевой журнал патологоанатомии округа, разлинованный по графам: внешний осмотр, повреждения, образцы, выводы. Каждая графа заполнена аккуратным мелким почерком, цветными карандашами по углам, синим положенное, красным отдельно требующее внимания.

— Дэниел Форрест, сорок четыре года. — Дэвис заговорил ровно, не глядя в журнал, по памяти. — Рост шесть футов один дюйм. Вес сто восемьдесят семь фунтов. Общая упитанность хорошая, питался регулярно, без признаков длительного стресса. Прижизненных хронических болезней по внешнему осмотру не вижу. Печень скажу потом.

Он подвел шарнирную лампу ближе к голове Форреста и осторожно повернул ее.

— Причина смерти закрытая черепно-мозговая травма. Единственный удар сзади, в затылочную область, чуть выше выйного бугра. — Он указал пальцем в перчатке, не касаясь. — Орудие округлое, диаметр около двух дюймов. Гладкое, без рисунка или насечки. Я измерил вмятину, отпечаток ровный, в полтора круга, без угла. Это не молоток. Возможно свинцовая дубинка либо отрезок гладкой металлической трубы, мерный конец дюйма в два по сечению. Удар нанесен сильный, но не профессиональный. Я объясню.

— Что это значит?

— Профессионалу хватает одного точного удара по уязвимой точке, за ухо, в висок, в основание черепа. Тут был удар по затылку, чуть выше нужной точки. Сработал, но только потому, что удар был сильный и пришелся под нужным углом, а не потому, что бил мастер. — Дэвис поднял глаза. — Бил здоровый мужчина, рост за шесть футов, правой рукой. Навык удара есть, опыт убийств нет. Или мало.

— Это не Бернс, — тихо заметил я.

— Кто такой Бернс?

— Не обращайте внимания, один мой знакомый, он бы работал шприцем, а не дубинкой.

Дэвис понял и кивнул.

— Принимается. Идем дальше. Смерть наступила быстро. Перелом основания черепа, разрыв сосудов задней черепной ямки, кровоизлияние, остановка дыхания. От удара до смерти прошли минуты, а не часы.

Он отошел от головы и провел лампой по корпусу.

— Теперь главное. Смерть наступила не в том месте, где вы его нашли.

— Я так и предполагал. Покажете?

— С удовольствием.

Дэвис подвел лампу к ногам. На брюках, темно-синих, шерстяных, той же ткани, что и пиджак, на внутренней стороне обеих штанин, чуть выше колена, и до самого низа виднелись следы трения.

Не от ходьбы. Длинные, ровные потертости с одной стороны, с легким блеском на ворсе, как если бы ткань протащили по ровной поверхности.