— Волочение, — сказал Дэвис. — Его тащили по полу, ногами назад. Двое людей, следы по обеим штанинам симметричны, значит, держали под мышки и тянули, ноги волочились по полу. Расстояние я оценил по протяженности потертости. Не меньше двадцати футов, возможно, до сорока. Тащили от места убийства до точки погрузки в машину.

Я наклонился ближе. На манжетах брюк, на внешней стороне, скопилась тонкая беловатая пыль. Не цементная крошка, не известняковая, слишком мелкая, слишком ровная по фракции.

— Дэвис. Что за пыль с брюк?

— Сейчас я наберу. — Он достал пинцет и ссыпал пыль на белый лист бумаги. — Я тоже ее заметил. Под микроскопом будет видно точно, но я в этом деле уже не первый год, вижу что это не цемент. Цемент в нашем городе серый, с серыми включениями. Это белый цвет. Похоже на пыль с известнякового щебня, известняковая мука.

— А под ногтями?

— Под ногтями отдельная история. Смотрите сюда.

Он подвел лампу к правой кисти Форреста. Кисть лежала на стальном столе ладонью вниз.

Дэвис аккуратно ее перевернул, осмотрел ногти. Достал маленький стальной ноготник, ловко снял из-под одного из ногтей беловатую крошку, положил на отдельный кружок бумаги.

Из-под второго ногтя еще немного. Так со всех пяти. Потом с другой кистью сделал то же самое.

Под лампой появились две дорожки белесого порошка.

— Под ногтями найдено вот это, — сказал Дэвис. — И это не та пыль, что на брюках. Это другое. Я уже посмотрел навскидку с лупой.

Он подвинул мне лупу, старую, в латунной оправе, на четырехкратное увеличение. Я наклонился.

Под увеличением крошки распадались на тонкие хлопья, белые, рассыпчатые, чуть пушистые. Не зернистые, как известняковая мука. Не острые, как цементный порошок. Тонкие и мягкие.

— Известь, — сказал я.

— Совершенно верно, — подтвердил Дэвис. — Только не известняковая пыль. Это строительная известь, гашеная. Знаете разницу?

— Знаю в общих чертах. Поясните.

— Известняк это камень, его дробят, получается пыль или щебень. — Дэвис говорил тоном лектора, спокойно и обстоятельно. — А строительная известь это уже химия. Известняк обжигают в печи, получают негашеную известь, оксид кальция. Потом ее заливают водой, она гасится, шипит, превращается в гидроксид кальция, пышный белый порошок или тесто. Вот этот пушистый белый порошок и есть гашеная известь. Из нее делают штукатурный раствор. На стройках ею пользуются, иногда в готовом виде, мешками или гасят на месте в ящике. В любом случае мешок гашеной извести всегда открыто стоит на стройплощадке, и тот, кто проходит рядом, неизбежно ее набирает на одежду, обувь и под ногти.

— Какая тут марка?

— Если навскидку, то типичная, такую везут на все наши стройки. У нас в округе главный поставщик «Нэшнл Лайм энд Стоун», у них стандартный продукт, фракция мелкая, без присадок. Под микроскопом я это готов подтвердить, но я почти уверен, что это «Нэшнл Лайм», их известь. Они закрывают примерно три четверти строительного рынка в Вашингтоне.

Я записал в блокнот: «Нэшнл Лайм, гашеная известь. Нашел под ногтями».

— Дэвис, получается так. Его убили в одном месте, потом вдвоем дотащили волоком, ноги тащились по чему-то относительно ровному, минимум двадцать футов. Это место стройплощадка. На брюки набралась известняковая пыль с пола, пыль строительного щебня, который у них там лежит. Под ногти набралась гашеная известь потому что он, скорее всего, перед смертью сопротивлялся, хватался руками за то, что было рядом. А рядом был открытый мешок с известью или ящик с раствором.

— Логично, — сказал Дэвис. — Я бы добавил, что под ногтями именно гашеная, без следов цементного компонента, значит, не штукатурный раствор, который уже смешан с цементом и песком. Чистая известь. Это либо мешок, который только что вскрыли, либо гасильный ящик, где известь как раз доходит до нужного состояния. То есть стройка действующая, а не законсервированная.

— Хорошо. Это говорит о многом.

Я молча постоял минуту. Кустарный помост со сварными швами.

Чужая для этой системы греческая монета вместо денария. Третий ритуал, в котором исполнители выглядели хуже, чем в первых двух.

Форреста держали где-то на действующей стройке, убили там же одним любительским ударом по затылку, и вдвоем потащили волоком на машину, чтобы привезти на анакостийский склад и выложить тело по ритуалу. На каждом шаге следы спешки и непрофессионализма. Нет того порядка, с которым работал обученные люди Олриджа.

Явно не Олридж организовывал эту ночь. Олридж бы не позволил так пренебрежительно нарушить ритуал.

Это кто-то другой. Ниже Олриджа в их структуре.

Или тот, кому Олридж в эту ночь вообще не помогал, стандартный исполнитель, на которого им пришлось положиться из-за спешки.

Я записал и это.

— Дэвис. — Я закрыл блокнот. — Мне нужна расширенная токсикология. На все, алкоголь, опиаты, барбитураты, транквилизаторы, особенно миорелаксанты группы сукцинилхолина и курареподобные. Не стандартный набор, а полный.

— Это форма ME-семь, — кивнул Дэвис. — В трех экземплярах, две свидетельских подписи, образцы под замок.

— Заполняйте.

Он вытащил серые бланки с типографскими формами с тиснением «Office of the Medical Examiner, District of Columbia», вписал все позиции, по очереди подписал. В дверь заглянул Пул, Дэвис позвал его как свидетеля, тоже расписался.

Вторым свидетелем расписался санитар Дэвиса, молодой парень в фартуке. Я тоже поставил подпись от Бюро в графе запрашивающего.

Кровь и образцы тканей пошли в пробирки «Вакутейнер» с красными крышками, стандартные стеклянные сосуды с маркировкой, в которые забирают кровь под вакуумом. Дэвис подписал каждую: номер дела, имя, дата и тип образца. Уложил их в стальной штатив, штатив в холодильник, холодильник запер ключом на цепочке у себя на шее.

— До конца недели, — сказал он. — Не торопите. Если ускорять, могут потерять чувствительность по миорелаксантам.

— Хорошо.

Я снял пальто с крючка, забрал блокнот и пошел к лестнице.

В коридоре, у двери прозекторской, на низкой скамье сидела женщина в темном пальто. Лет тридцати восьми, бледная, волосы убраны в гладкий хвост, глаза сухие и воспаленные.

Я понял, кто это, раньше, чем увидел санитара рядом с ней с бумагами. Жена Форреста.

Ее вызвали на опознание. Я опустил голову, прошел мимо и еле заметно кивнул санитару.

Сейчас лучше не видеть ее лица, иначе оно будет стоять у меня в глазах еще полгода. А мне сейчас нужны другие лица.

Чен ждал меня в восемь вечера в подвале здания Бюро.

Лаборатория в этот час была пуста, он отослал техников по домам, оставшись один. Так мы работали с ним давно, по срочным тихим делам.

Эксперт, который не должен видеть, не спрашивать лишнего, и тогда ничего не утечет просто так. На черных каменных столах он разложил перед собой результаты дня, папку с заключениями, фотографии, флаконы «Уилер» с тремя пробами хлорной обработки, тетрадрахму в пакете под лампой, два микроскопа, рабочий журнал в коленкоровой обложке.

На отдельной полке стоял длинный самописец «Бекман», от которого тянулась бумажная лента с написанной перо чернильной линией.

Чен поднял на меня глаза.

— Сядьте, специальный агент Митчелл. Это надолго.

Я сел. Он открыл папку и начал по порядку.

— Хлор. — Чен подвинул мне таблицу, расчерченную им от руки на миллиметровой бумаге. — Три пробы со склада. Я измерил остаточную концентрацию активного хлора по реакции с йодидом калия в подкисленной среде, как мы это делаем со всеми хлорсодержащими растворами. Метод йодометрический, точность плюс-минус десять процентов, для наших целей более чем достаточно.

— Объясняйте по сути.

— По сути это раствор гипохлорита, армейский «Хай-Тест», как у Корвина и Принса. Тот же поставщик, та же концентрация исходного продукта, та же подделка под нейтральный цвет. Никаких сомнений в марке нет.

— Хорошо. А время нанесения?