— Криминалистика опасная наука, шериф, — сказал я. — Особенно полевая.

Каллауэй хмыкнул, не то одобрительно, не то устало.

— Телефон в моей машине, если надо позвонить. Линия защищенная.

Я встал, придерживая забинтованную руку, и пошел к патрульному «Додж Полара», звонить Томпсону.

Он снял трубку после второго гудка, голос со сна, но мгновенно собрался.

— Митчелл. Знаешь, который час?

— Знаю, сэр. На меня только что было совершено покушение. Роут-50, под Фэрфаксом. Четверо, две машины, заранее подготовленная позиция на лесной дороге. Двоих я застрелил наповал, один ранен и задержан, четвертый ушел.

На линии повисло молчание. Я слышал, как Томпсон сел в постели.

— Ты цел?

— Зацепило руку. Касательно. Жить буду.

— Четверо. — Голос у него стал жестким. — Профессионалы?

— Колумбийцы. Работали слаженно, по распределенным ролям. Знали маршрут, сэр. Они ждали меня на той дороге, на которую я свернул сам. Кто-то знал, где я поеду и когда.

Снова молчание, уже длиннее.

— Ты понимаешь, что это значит, — сказал Томпсон.

— Понимаю, сэр. Поэтому и звоню с шерифской линии, а не докладываю по нашей.

— Никаких рапортов по делу Олриджа в общий оборот, — сказал он быстро, тихо. — Ни строчки, пока я не скажу. Завтра в девять ко мне. Лично. Никому про него не рассказывай, кроме меня и Паркера. — Он помолчал. — Митчелл, хорошо, что ты стреляешь лучше, чем они рассчитывали.

Он повесил трубку.

Я посидел мгновение в холодной патрульной машине, глядя через лобовое стекло на мигалки, санитаров, грузящих носилки и на два укрытых тела на асфальте под медленно начинающимся снегом.

Потом вышел и пошел встречать Дэйва, его «Плимут» уже сворачивал с Роут-50, фары прыгали на ухабах боковой дороги.

Дэйв узнал о перестрелке от дежурного. Он вытащил из своей машины запасной пиджак, темно-синего цвета, на размер больше моего, левый рукав я закатал под повязку.

Свой, разрезанный санитаром и залитый кровью, оставил в пакете для вещдоков, пулевые отверстия в ткани еще понадобятся для экспертизы и рапорта.

Детектив округа снял с меня показания прямо на дороге, под фарами, за сорок минут. Расспросил про время, число выстрелов, дистанцию, кто где стоял, кто первым открыл огонь.

Оформил протокол и дал подписать. Двоих убитых увезли в морг округа Фэрфакс. Третьего, с простреленным бедром, забрали в операционную, пуля прошла мимо бедренной артерии, до суда он доживет, и это было важнее всего.

Живой колумбиец в наручниках стоил больше двух мертвых. Четвертого собаки вели до ручья в двух милях от дороги, там потеряли след по воде. Все-таки ушел.

Дэйв довез меня до дома, отправив мой простреленный «Плимут» на экспертизу на эвакуаторе. Всю дорогу молчал, это не тот случай, когда шутят, и он это понимал. Только у самого поворота к моему дому сказал:

— Я с тобой завтра к Томпсону. И больше ты один по темным дорогам не ездишь. Это не обсуждается.

Я не стал спорить.

Домой я доехал в начале четвертого.

На веранде горел свет. Николь открыла дверь раньше, чем я достал ключи, она услышала звук мотора «Плимута» Дэйва на подъездной дороге за четверть мили, как слышала все, что приближалось к дому.

Посмотрела на меня в дверном проеме, увидела чужой синий пиджак, закатанный левый рукав и белую повязку с темными разводами по краям. Ничего не сказала. Отступила, пропуская внутрь.

Дэйв с порога махнул рукой, мол, не буду заходить и мешать, кивнул Николь и уехал. Я слышал, как его машина развернулась на гравии.

Брут и Кассия выскочили из гостиной. Кассия подошла первой, обнюхала мои ботинки и штанины, подняла голову и посмотрела мне в лицо долгим серьезным взглядом, сразу сообразив, что стряслось нехорошее.

Развернулась, ушла обратно к дивану и взобралась на него. Брут сел рядом со мной в прихожей и не отходил, смотрел снизу вверх, как часовой, принявший пост и теперь не спускающий глаз с того, кого охраняет.

Николь без лишних вопросов поставила кофейник на плиту. Потом достала с нижней полки початую бутылку Бурбона «Олд Тайм» и налила два пальца в низкий стакан «Либби».

Я сел за кухонный стол, снял чужой пиджак одной рукой.

— Их было четверо, — сказал я, наверное сотый раз за ночь. — Двоих я застрелил. Третий сейчас в больнице Фэрфакса, ранен в бедро, остался живой. Четвертый ушел в лес, я его задел. — Я посмотрел на повязку. — Меня зацепило в первую же секунду. Левое предплечье. Санитар сказал что было чисто, прошло по касательной.

Николь подошла, осторожно взяла мою левую руку за запястье, пониже повязки и повернула к свету. Осмотрела белый бинт с потемневшими краями. Потом разжала пальцы, отпустила и села напротив.

— Эти ублюдки знали твой маршрут, — сказала она.

— Даже получше меня самого.

— Значит, этот крот из Бюро слил им твой адрес.

Я взял стакан и выпил половину. Бурбон медленно пошел по горлу, горячий и острый, и осел в желудке.

Николь принесла кофе, две кружки «Пирекс», поставила рядом с бутылкой.

— Как ты их уложил? Успел поменять обойму? Хотя зная тебя, я уверена, что тебе хватило одного барабана. Только я удивлена, почему ты дал уйти одному.

Она вроде не хвалила меня, но я почувствовал гордость, как будто моя машинка в детском саде признана самой лучшей на конкурсе игрушек.

— Пять выстрелов, — сказал я. — Шестой патрон остался. Этот четвертый стрелок оказался чертовски шустрый, я успел его ранить и не рисковал потерять последнюю пулю. — Я отпил кофе. — Ждал пока он высунется, но он прыгнул в машину и укатил. Что тебе еще интересно? Дистанция от двенадцати до тридцати ярдов. Все произошло на этой дистанции.

Николь кивнула. Она знала как я стреляю, видела мои мишени.

— Перекрестный огонь это другое, — сказала она. — В тире мишени не стреляют в ответ и не заходят с двух сторон.

— Интересная идея, надо такое попробовать устроить.

Больше я рассказывать не стал, и она перестала расспрашивать. Она понимала, что про такое не рассказывают все сразу за кухонным столом в четыре утра.

Я допил кофе и пересел к письменному столу в углу гостиной. Там под пластиковым чехлом стояла моя серая, тяжелая пишущая машинка «Ройал Твинлайн». Снял чехол одной рукой, заправил лист и перевел каретку.

Начал печатать. Правая рука работала нормально, левую я положил на стол ладонью вниз, печатать можно и так, медленнее, в основном правой.

Форма ФБР-295. Применение огнестрельного оружия. Дата, время и место.

Число выстрелов шесть. Дистанция от двенадцати до двадцати пяти ярдов. Обоснование применения непосредственная угроза жизни, вооруженное нападение, четверо нападавших открыли огонь первыми после устного предупреждения и оповещения моей принадлежности к ФБР.

Результат двое убиты, один ранен и задержан, последний скрылся. Казенные графы, сухие слова.

Николь сидела у окна с кофе. Брут лег у ее ног. Кассия дремала на диване, изредка приоткрывая один глаз. За окном лежало черное январское поле.

Я печатал около часа. Левая рука к концу заныла под повязкой терпимо, тупо и ровно. Получилось три страницы.

Вытащил лист, перечитал и подписал. Посмотрел на Николь.

Она встала, взяла обе кружки и поставила в раковину. Потом подошла к столу и надела чехол на машинку.

— Ложись, — сказала она. — На сегодня хватит.

Она не спрашивала и не уговаривала меня.

Я встал. Левая рука ныла. За окном над соснами небо на востоке начинало едва заметно сереть, до рассвета оставалось часа три, а в девять меня ждал Томпсон.

Брут проводил нас до спальни и лег у двери на свое место. Кассия не пошевелилась, так и осталась нести вахту на диване, мордой к окну, за которым лежало темное поле.

Колумбиец пришел в себя к полудню следующего дня.

Пуля прошла мимо бедренной артерии, хирурги Фэрфакса собрали ему ногу за полтора часа, и вскоре он лежал в палате федерального изолятора с забинтованным бедром, прикованный к койке за здоровую руку. Имя по документам, фальшивым, мексиканским Эрнесто Салазар. Настоящего я пока не знал.