Узел был не тот, что вяжут моряки, или что вяжут рыбаки или альпинисты. Он сделан, чтобы стянуть руки за спиной.

Чем сильнее жертва тянула, тем туже он затягивался, но при этом не пережимал до омертвения. Рассчитанный, экономный, знающий узел.

Я взял с полки «Книгу узлов Эшли», том сорок четвертого года, семьсот страниц, библию такелажа, где собрано, кажется, все, что человечество когда-либо завязывало. Листал долго, сверяя страницу за страницей с узлом в руке.

Беседочный, выбленочный, констриктор, всевозможные путы и связки. Ничего. Узла не было. А если узла нет у Эшли, значит, это не из той традиции, не морской, бытовой, не из ремесла, дожившего до наших дней.

Я отложил справочник и взялся за телефон.

После дела Корвина у меня появился контакт в Смитсоновском институте, в военно-историческом отделе. Куратор по фамилии Фаррелл, специалист по античному военному делу, которому я в декабре показывал фотографии латыни со стен подвала.

Я набрал его прямой номер, благо он, как и Чен, из тех, кто засиживается допоздна.

Фаррелл отозвался. Я описал ему узел, как заведены пряди, ложится петля, как он затягивается на запястьях, сведенных за спину. Описывал подробно, поворачивая копию в руке, чтобы ничего не упустить.

Фаррелл помолчал секунду. Потом сказал:

— Это не морской узел и не бытовой. — Голос у него стал внимательнее. — Это описано у Флавия Вегеция. «О военном деле», латинский трактат поздней Римской империи, четвертый век нашей эры, основной источник по римской армии. Там, среди прочего, описан способ связывания пленных, руки за спину, именно так, как вы говорите. Специфически римский военный прием. Его так и не вытеснили позднейшие, он просто вышел из употребления вместе с империей.

Я записывал, прижав трубку плечом.

— Кто сейчас это знает? — спросил я. — Кто способен такое связать?

— Немногие, — сказал Фаррелл. — Специалисты по римской военной истории. Реконструкторы, если такие у нас вообще есть. Человек, прочитавший Вегеция и взявший на себя труд разобраться в технике. — Он помолчал. — Вегеций издан на латыни, это доступно студенту-классику. Английский перевод существует, но редкий, его не в каждой библиотеке найдешь. Так что либо ваш человек читает по-латыни либо у него есть тот редкий перевод и очень узкий интерес. В любом случае это образованный человек. Очень специфически образованный.

— Спасибо, Дэвид, — сказал я. — Я пришлю вам снимки узла. И, возможно, заеду.

Я положил трубку. Чен смотрел на меня от микроскопа.

— Что? — спросил он.

— Узел римский, — сказал я. — Четвертый век. Из военного трактата, который сегодня читают человек двадцать на всю страну.

Чен помолчал, переваривая.

— Лен ручного прядения, — проговорил он, загибая пальцы. — Латынь по трафарету, без ошибок. Подлинный денарий с аукционной историей. Клеймо, выкованное по форме созвездия. Узел из римского устава. — Он посмотрел на меня. — Агент Митчелл, это не псих. У психа не бывает столько правильных знаний разом.

— Я знаю, — сказал я.

Я смотрел на две сцены, разложенные рядом на столе, подвал и магазин, помост и труба, скорпион и ворон. Все в этом деле сходилось к одному типу человека.

Образованного. Дисциплинированного. Владеющего латынью, античной историей, военным ремеслом. Платящего наличными за подлинники.

Знающего криминалистику достаточно, чтобы смывать биологию хлоркой и оставлять только то, что хочет показать. С военной выправкой и армейскими часами «Гамильтон», которые он не снимает с тех пор, как ему их выдали.

Не безумец. Офицер. Ученый. Жрец.

Я начал собирать материалы со стола. День выдался длинный, с половины восьмого утра, со звонка Томпсона, и вот уже снова поздно.

Но он был не зря. Утром у меня был только труп с запиской.

Теперь у меня были две лавки, торгующие льняной веревкой, римский узел, ведущий к узкому кругу знатоков, и все более четкий портрет человека, которого я искал.

— Завтра с утра объеду обе лавки, — сказал я. — Реставраторов и театральный склад. Кто-то же продал ему эту веревку.

Чен кивал, укладывая образцы в пакеты и надписывая бирки своим аккуратным почерком.

— Поезжайте домой, агент Митчелл, — сказал он. — Вы на ногах с рассвета. На сегодня веревка вам больше ничего не скажет.

Он был прав. Я поехал домой.

В Фэрфакс-каунти было темно и тихо, снег на полях синел под луной. Когда я свернул на дорожку перед домом, в окнах нашего дома горел свет, и на крыльце, едва машина зашуршала по гравию, поднялась темная фигура Брут, дежуривший у двери. А за окном гостиной, я знал, сидит Николь и ждет, держа суп наготове на плите.

Я заглушил мотор и минуту посидел в темноте, прежде чем выйти. Перед глазами все еще висел вниз головой Уолтер Принс, с повязкой на глазах, завязанной не торопясь, плоским аккуратным узлом, в котором не был защемлен ни один седой волос.

Они не спешили. У них было время.

У меня нет.

Третьего января, в половине четвертого, я докладывал Томпсону то что удалось доказать.

Он сидел за столом, вертя в пальцах незажженную сигару. Был понедельник, а по понедельникам жена брала с него слово не курить до обеда.

Правда обед давно миновал, время шло к вечеру, а сигара так и оставалась незажженной. Значит, он попросту забыл ее прикурить, что у Томпсона случалось, только когда его всерьез занимало то, что он слушает.

На столе лежали папки по текущим делам, и сверху тонкая папка с бумагами по делу Принса, присланными из Столичной полиции.

Я докладывал коротко, по пунктам.

Два убийства. Один почерк, одна рука. Корвин на помосте, Принс подвешен как жертвенный бык.

Латынь по трафарету на обоих местах, одна и та же строка про Митру. Льняная веревка ручного прядения на обоих, и продают такую в округе всего в двух местах, Дэйв проверяет.

Клейма скорпиона у первого и ворона у второго. Римский военный узел, описанный у Вегеция, четвертый век, способ вязать пленных, который сегодня знают человек двадцать на всю страну.

— И вот тут, — сказал я, — ниточка кое-куда привела. Этот узел разбирался в одной статье. Журнал по военной истории, выпуск семьдесят первого года, автор полковник в отставке Ройтер. Он не только описал технику по Вегецию, он привел схему, как ее воспроизвести. Тот, кто вязал Принса, либо читал Вегеция в оригинале или прочел статью Ройтера.

— И где этот ваш полковник?

— Умер. Февраль семьдесят второго. Сердечная недостаточность, шестьдесят три года.

Томпсон поднял бровь, но промолчал.

— И вот что замыкает весь круг, — сказал я. — Ройтер был знаком с Принсом. Военный историк и нумизмат с античной специализацией, они вращались в одних кругах, у Принса покупали монеты как раз такие люди. А Принс, как мы знаем, вывел нас на покупателя денария по делу Корвина. Получается цепочка, Ройтер знал Принса, тот знал про Корвина через проданную монету. Три человека, связанные между собой. Двое убиты почти идентичным способом. Третий умер от сердца за десять месяцев до них.

Томпсон слушал, не перебивая.

Это само по себе было знаком. Томпсон перебивал всегда, это его манера, он влезал в доклад на третьей фразе и загонял вопросами.

А тут он молчал от начала до конца. Когда я закончил, молчание продержалось еще некоторое время. Он смотрел на незажженную сигару у себя в пальцах.

— Как, говоришь, умер Ройтер? — спросил он наконец.

— Сердечная недостаточность, ему было шестьдесят три года.

— Ты проверял?

— Нет. Нужен запрос в морг Арлингтонской больницы. Протоколы вскрытий они хранят десять лет. Если вскрытие вообще было, при смерти в шестьдесят три года от сердца его могли и не делать.

Томпсон положил сигару в пепельницу. Это тоже знак.

— Третий покойник с больным сердцем за год, — сказал он. — В этом городе, похоже, эпидемия. Кардиологам раздолье. — Он сказал это ровно, без улыбки, особым тоном, за которым он скрывал не веселье, а раздражение. — Подписчики этого гребаного журнала. Кто его издает, Принстон?