Он не обернулся, когда я вошел.

— Закрой дверь.

Я закрыл. Сел, не дожидаясь приглашения, это было привычкой, которую он за мной знал и терпел.

Томпсон молчал секунд десять, глядя в окно. Потом сказал, не поворачиваясь:

— Маккей написал хорошую историю. Детальную и живую. — Он помолчал. — Я там сам словно побывал. Про шприц там особенно хорошо. Я прямо проникся. Я этот шприц теперь во сне увижу.

— Сэр…

— Я еще не закончил. — Ровно сказал он. — Про шприц так подробно может написать только тот, кто знал все подробности. А подробности он мог узнать только от одного человека на свете, кроме конечно самого Бернса, который сидит в изоляторе и вряд ли раздает интервью журналистам.

— Сэр, я не рассказывал ему деталей. Мы договаривались, что он подождет до суда. Он должен был сдержать слово. Я не понимаю, почему он напечатал именно сейчас.

Томпсон наконец повернулся. Посмотрел на меня поверх очков.

— Вот как, вы договаривались, — сказал он. Медленно, разделяя слова, будто пробуя каждое на вкус. — Агент Федерального бюро расследований договаривался с репортером «Вашингтон пост» об условиях публикации в период активного расследования. По делу, которое касается финансов Комитета по переизбранию президента. Каковое дело, в свою очередь, тесно связано с самым крупным политическим скандалом в истории этой страны. — Он подошел к столу, взял карандаш «Тикондерога», постучал по столешнице. — И ты сидишь здесь и говоришь мне, что вы договаривались?

Я решил что лучше помолчать.

— Митчелл, ты вообще понимаешь, что ты сейчас сказал? — Томпсон положил карандаш. — Директива шестьдесят два-Б. Знаешь, что в ней написано? Она не только запрещает передавать информацию прессе. Это полбеды, это все нарушают по мелочи. Но еще она запрещает любые договоренности с прессой об условиях публикации. Любые. Сам факт того, что ты сказал Маккею «жди до суда» это уже соглашение. Это уже сговор агента с журналистом. Неважно, что он опубликовал раньше срока и нарушил твою сторону. Важно, что соглашение существовало. Ты, по сути, признался мне сейчас, что вступил в сговор с прессой. — Он наклонился над столом. — Ты кто, Митчелл? Ты агент Бюро или внештатный корреспондент «Пост»? Потому что судя по твоим действиям мне уже не очень понятно.

Возразить было нечего. Я и не возражал.

— Виноват, сэр, — сказал я. — Мне нужна была приманка, чтобы взять Бернса с поличным. Маккей был единственным реалистичным вариантом. Я не нашел другого способа использовать его, не пообещав ему материал. Это была плата за риск, который он на себя брал. Я согласился на условие, потому что без этого он бы ни за что не сыграл бы роль приманки, а без этого я бы не взял Бернса. Без Бернса у нас нет дела Уинстона в суде. Я взвесил все эти риски и принял решение. Решение оказалось наполовину неправильным, Маккей нарушил срок. Это моя ответственность, я его привлек.

Томпсон смотрел на меня.

— Складно поешь, — сказал он. — Очень складно. Ты всегда складно объясняешь, в этом твоя беда. У тебя на каждое нарушение готов логически безупречный ответ, по которому выходит, что иначе было нельзя. — Он сел в кресло. — И знаешь, что страшно? Что ты, как правило, прав. Иначе действительно было нельзя. Я уже проверял твои действия. Каждый раз, когда ты что-нибудь нарушаешь и приходишь ко мне как ни в чем не бывало, говоришь что ошибся, я потом сижу и думаю, а как бы надо сделать. И каждый раз выходит, что либо так, как ты либо никак.

Он замолчал. Помял в пальцах незажженную сигару.

— Но это, Митчелл, не оправдание. Это диагноз. Человек, который всегда прав в том, что нарушает правила, это человек, которого однажды очень аккуратно подставят именно на этом. И вся твоя правота не будет стоить ни цента, потому что в протоколе будет написано: вступил в сговор с прессой, доказано нарушение директивы шестьдесят два-Б. И точка. — Он положил сигару. — Ты понимаешь, что я тебе говорю?

— Понимаю, сэр.

— Нет, не понимаешь. Но ладно. — Он махнул рукой, и тон у него сменился, стал деловым, сухим, рабочим. — Форрест. Что ты нарыл по нему?

Я достал блокнот, доложил коротко и по существу.

— Предполагаемое место первичного убийства фабрика «Армор» на Бэттери-плейс, заброшенная мясная фабрика в полумиле от склада, где нашли тело. — я рассказал о всех своих находках. — Чен сделает анализ. Если кровь совпадет с кровью Форреста, место будет подтверждено окончательно.

Томпсон слушал, не перебивая. Взял карандаш, на этот раз не стучал, просто держал в пальцах. Я знал эту его манеру: если стучит, значит раздражен, если держит неподвижно, слушает всерьез.

— Дальше. Свидетель сторож складского комплекса, Рой Эллис…

Босс опять выслушал меня внимательно.

— Удостоверение с гербом, — повторил он. — Какой герб?

— Сторож не разглядел. Темно было. Что-то официальное, синее, с золотым, вроде орла.

— Орел. — Томпсон поморщился. — Орел есть у нас, у госдепа, почтовой службы и у половины федеральных контор. Это ничего не дает.

— Это показывает, что у подозреваемого есть удостоверение, способное в темноте сойти за федеральное. Настоящее или поддельное отдельный вопрос.

Томпсон медленно положил карандаш.

— Фабрика «Армор» — частная? — спросил он.

— Заброшенная. Последний владелец «Харбор Индастриз», банкротство шестьдесят девятого. Сейчас формально на балансе округа, но не используется.

— Как они вошли?

— Замок открыт отмычкой. Следы на цилиндре свежие.

Томпсон посмотрел в окно.

— Завтра утром, — сказал он наконец, — как только получишь результат Чена по крови, сразу ко мне. Я хочу, чтобы по этому делу ничего не ушло наверх раньше, чем я скажу.

— Понял.

Он взял со стола сложенную газету. Подержал секунду, глядя на третью полосу.

Потом выдвинул нижний ящик стола и положил ее туда заголовком вниз. Задвинул ящик.

— Иди домой, Митчелл. — Он не смотрел на меня. — И больше не разговаривай с Маккеем. Совсем. Ни о деле, ни о погоде, ни о бейсболе. Если он позвонит, не бери трубку. Если подойдет, разворачивайся и уходи. Между тобой и этим человеком теперь должна стоять стена. Ты понял?

— Совершенно верно сэр.

Я встал.

У двери я взялся за ручку, и Томпсон, не оборачиваясь, сказал в окно:

— Митчелл.

— Да, сэр.

— В следующий раз, когда журналист предложит тебе договоренность, — он помолчал, — ты скажешь «нет». Просто «нет». Одно слово. Для этого надо просто двигать головой вот так, вправо-влево. — Я не видел, но по голосу понял, что он показал. — Это очень простое движение. Даже дети умеют его делать. Собаки тоже умеют. И агенты Бюро, говорят, иногда осваивают. Попробуй на досуге.

Мне не осталось ничего иного кроме как повторить:

— Понял, сэр.

— Ни черта ты не понял. — Он наконец повернулся, посмотрел на меня. Усталое тяжелое лицо, очки повисли на кончике носа. — Но завтра жду с результатами. Иди.

Я вышел и закрыл за собой дверь.

Дэйв уже ушел. Лампы горели через одну, вечерний режим. Я постоял секунду, потом пошел к лифту.

Спустился вниз, вышел на Пенсильвания-авеню, в холод, к машине. Поеду домой, в Фэрфакс, где горит свет на крыльце, Брут сидит на посту, а Николь не спросит ничего лишнего, только посмотрит на мое лицо и поймет, что день был длинный и ужасно тяжелый.

Из слов Чена про одного дилера вытекал понятный ход, надо идти к тем, кто торгует на том же уровне, что и бедолага Принс.

Серьезных нумизматических магазинов в Вашингтоне три. «Классическая нумизматика» Уолтера Принса на Висконсин-авеню стояла закрытой со дня его гибели. На двери висело объявление о приостановке деятельности, витрины завешены изнутри, монеты, надо думать, описаны и переданы наследникам или арестованы как часть имущества по незакрытому делу.

Оставались двое: «Херитидж Коинс» на Коннектикут-авеню и «Кэпитал Антик» в Джорджтауне.