Стройка должна быть рядом. Тащить тело далеко в фургоне рискованно, каждая миля это лишний шанс попасться.

Я взял карту Юго-Запада, очертил круг радиусом в милю вокруг анакостийского склада и стал искать в этом круге действующие стройки.

Их оказалось две.

Первая это реконструкция старого доходного дома на Эм-стрит, в полумиле от склада. Шла открыто, при свете дня, с бригадой рабочих.

Я приехал туда утром, представился прорабу как инспектор и осмотрел площадку. Известь у них была, мешки стояли под навесом.

Но не та. Я взял щепоть на ладонь, растер, оказалась розоватого оттенка, с присадкой.

На мешках стояло клеймо «Юнайтед Стейтс Гипсам», а не «Нэшнл Лайм». Цвет другой, фракция не та. Значит мне надо ехать.

Вторая стройка другого рода. На Бэттери-плейс, у самой воды, стояла заброшенная фабрика «Армор».

Старое мясоперерабатывающее предприятие, закрытое еще в шестидесятые, кирпичный корпус в три этажа, с выбитыми окнами и проломленной крышей, как склад в Анакостии. Но там шли фундаментные работы, кто-то начал реконструкцию, заложил новый фундамент в подвале под будущую перестройку.

Потом, судя по всему, работы заморозили: ни рабочих, ни техники, только остались следы недавней деятельности. Ворота заперты на цепь, но цепь, как я сразу заметил, перекушена и наброшена обратно для вида, точно так же, как решетка в подвале где мы нашли Корвина.

Я отвел цепь и вошел внутрь.

В подвале фабрики «Армор» было темно, сыро, пахло старой кровью въевшейся в бетон за десятилетия мясного производства, плесенью и отчетливо известью. У дальней стены стояли мешки.

Я подошел, посветил «Эвереди», взял щепоть на ладонь и растер. Белая, пушистая, без розоватого оттенка, мелкая фракция.

На мешке клеймо: «Нэшнл Лайм энд Стоун». Точное совпадение по цвету и текстуре с тем, что было под ногтями Форреста.

Я медленно прошелся по подвалу, ведя лучом по полу.

Пол был цементный, старый, в трещинах, местами цемент крошился. Но в одном углу, у боковой стены, под единственным узким окном под потолком, я нашел свежие царапины.

Четыре линии, в виде прямоугольника, на расстоянии фута друг от друга. Следы металлических ножек чего-то тяжелого, что стояло здесь, и совсем недавно его убрали.

Стол. Или верстак. Что-то на четырех ножках, унесенное отсюда.

Я присел, подсветил пол вокруг. На цементе виднелась тонкая известковая пыль, со следами, будто здесь топтали и волочили тяжелые предметы.

От этого угла к выходу, к тому месту, где могла встать машина, по полу тянулась полоса. Широкая, ровная, заметна в пыли.

След волочения. Двадцать, может, тридцать футов до двери. Как и описал Дэвис по потертостям на брюках Форреста.

Я поднял луч на стену над углом с царапинами.

На высоте около пяти футов на старой кирпичной кладке темнело пятно. Неправильной формы, расплывчатое, с потеками вниз.

Явно не плесень, она другая, зеленовато-серая, мягкая. Это пятно темно-бурое, засохшее, с характерными для брызг краями.

Я достал из набора стерильный тампон, скальпель и пробирку. Соскоблил часть пятна на тампон, упаковал, надписал место и время находки и запечатал.

Сфотографировал стену с пятном и линейкой, угол с царапинами от ножек, полосу волочения по полу, мешки «Нэшнл Лайм». Получилось двадцать кадров «Никоном».

Чен завтра сделает анализ. Это конечно же кровь. Человеческая. Я уверен что той же группы, как у Форреста.

Его убили здесь, в подвале бывшей фабрики «Армор» на Бэттери-плейс. На столе или верстаке, который потом унесли.

Ударили по затылку у этой стены, брызги легли на кирпичную стену на высоте пяти футов. Потом утащили волоком к выходу, погрузили в темно-синий «Шевроле Вэн» и провезли полмили до склада.

Там собрали кустарный помост, нарисовали надписи на латыни, сунули монету в рот и выжгли упрощенного скорпиона.

У меня теперь было место первичного убийства. Стройка с известью «Нэшнл Лайм».

В офис я вернулся в половине седьмого вечера, прямо с фабрики «Армор».

Пальто на мне было в известковой пыли, ботинки в грязи подвала, руки еще не отогрелись после двух часов в холодном фабричном цеху.

В правом кармане лежали три флакона с образцами грунта, в левом блокнот с зарисовкой царапин на полу, отметками царапин от ножек верстака, схемой полосы волочения. В голове уже стояла полная картина места убийства.

Я шел к лифту, чтобы подняться к себе, оформить образцы и передать Чену.

Дэйв перехватил меня у лифта.

Он стоял, прислонившись к стене, и держал перед собой развернутый вечерний выпуск «Вашингтон пост», на вытянутых руках, как театральный реквизит. Поверх газеты он смотрел на меня с тем особым выражением, какое бывает у врача, которому не терпится сообщить пациенту неприятный диагноз, и врач этому втайне рад.

— Добрый вечер, — сказал Дэйв, — звезда журналистики.

Я посмотрел на газету.

Третья полоса, нижняя часть, три колонки. Заголовок гласил: «ЧАСТНЫЙ ДЕТЕКТИВ ЗАДЕРЖАН У ДОМА РЕПОРТЕРА ПОСТ СО ШПРИЦЕМ В РУКАХ».

Подпись Филип Маккей.

— Хорошая история, — сказал Дэйв, не опуская газету. — Живо написано. С огоньком. Про шприц особенно, он этому целый абзац посвятил. С чувством. Прямо видишь этот шприц, словно в руках держишь. — Он перевернул лист и процитировал. — «Кожаный чехол, медицинский шприц и флакон с препаратом, не определяемым стандартной токсикологией». Откуда бы, спрашивается, журналисту знать про стандартную токсикологию.

Я молчал.

— И вот тут самое интересное. — Дэйв ткнул пальцем в середину колонки. — «По информации источника в Федеральном бюро расследований». Источник, заметь, анонимный. — Он поднял глаза. — Очень анонимный. Глубоко анонимный. Надо же. Кто бы это мог быть?

Я взял у него газету. Прочитал стоя, прямо в коридоре, под люминесцентной трубкой.

Маккей написал все как было. Про покушение, сделанное на него, частного детектива, взятого ночью в его квартире.

Шприц. Связь со смертью бухгалтера Комитета по переизбранию Генри Уинстона, погибшего в январе при «странных обстоятельствах, которые полиция округа поспешила закрыть как несчастный случай». Намек осторожный, но отчетливый, на то, что это связано с финансами Комитета.

Меня по имени он не назвал. Везде указал как агента ФБР, ведущего расследование. Условие договоренности он формально соблюл, не выдал ни имени, ни должности, ни отдела.

Но в здании на Пенсильвания-авеню на опознание этого агента ФБР, ведущего расследование ушло максимум полминуты. Любому, кто хоть краем уха слышал про дело Уинстона и про ночную операцию у дома журналиста, хватило бы одного абзаца.

Я опустил газету.

— Он не должен был этого писать, — сказал я.

— Угу, — сказал Дэйв. — Не должен был, но написал. Журналисты, Митчелл, странные люди. Им говоришь жди до суда, а они слышат напиши, но не указывай фамилию. — Он забрал у меня газету и аккуратно сложил. — Томпсон читал это недавно.

Я посмотрел на него.

— Я стоял рядом, — сказал Дэйв. Веселья в нем чуть поубавилось. — Он дочитал, ничего не сказал. Просто положил газету на стол. Очень аккуратно. — Дэйв выдержал паузу. — Ты Томпсона знаешь. Когда он орет это нормально. Когда он швыряет папку, это тоже нормально. А вот когда он кладет вещи аккуратно, разглаживает ладонью и не говорит ни слова, это хуже всего. Это значит, он в бешенстве.

— Да уж

— Вот-вот. Сочувствую. — Дэйв сунул забрал у меня газету и сунул под мышку. — Тебя ждут. Иди. — Он мотнул головой. — Я на твоей стороне, ты понимаешь. Но даже я сейчас не знаю, что бы я сказал ему на твоем месте. Потому что сказать-то нечего.

Я развернулся и пошел к кабинету Томпсона.

Газета лежала на краю стола Томпсона, аккуратно сложенная, третьей полосой кверху, разглаженная по сгибу. Сам Томпсон стоял у окна, спиной к двери, держа руки в карманах брюк.

За окном темнел январский Вашингтон, цепочка фонарей горела по Пенсильвания-авеню, светились красные хвостовые огни машин и далекий подсвеченный купол Капитолия.