— Я его прождал час. Он не пришел. Я подумал, он испугался, передумал. Такое бывает чаще, чем все думают. — Маккей посмотрел на стол. — А утром мой коллега, который ведет некрологи, принес мне на стол распечатку. Несчастный случай. Бухгалтер Комитета по переизбранию. Чеви-Чейз, лестница. Я прочитал имя и понял, что человек, который мне звонил, был он. — Он провел рукой по лицу. — Я съездил к дому через два дня. Постоял на тротуаре. На крыльце висел рождественский венок. Я не стал звонить в дверь, решил что нет смысла.

Неподалеку было слышно, как у двери Грейс перебирает карточки, сухой ровный звук.

— Я думал, — сказал Маккей, — что у меня нет ничего, кроме одного оборванного телефонного разговора. Никаких бумаг, подтверждений, ни одного имени, кроме слов мертвого бухгалтера, упавшего с лестницы, у меня есть кое-что интересное. С этим в газету не идут. С этим даже к редактору не идут. — Он посмотрел на меня. — А теперь приходите вы и говорите название компании, про которую он, я уверен, и собирался мне рассказать. Так что, мистер Митчелл, давайте я задам свой вопрос еще раз. Откуда вы узнали это название?

Я выдержал его взгляд.

— Из его рабочего журнала, — сказал я. — Синяя коленкоровая обложка. Запись в начале января.

Маккей закрыл глаза на секунду.

— Иисусе, — сказал он тихо. — Значит, он действительно его нашел. И вы читали его записи? Что там еще?

— Я изучаю их.

— Почему вы все-таки не можете говорить об этом напрямую, мистер Митчелл?

Я помолчал секунду.

— Я пришел к вам сегодня в восемь вечера без удостоверения, потому что у меня тоже на руках нет ничего, кроме мертвого бухгалтера, имени банка, доступ к которому закрыт через контору «Холт энд Дэвис» и журнала со скупыми записями. Этого мало для газеты и для прокуратуры. Но если мы с вами осторожно сложим то, что есть у вас, и то, что есть у меня, может быть, кое-что начнет выплывать из грязной воды.

Маккей долго смотрел на меня. Потом аккуратно положил папку обратно на стол и подравнял углы.

— Хорошо, — сказал он. — Только одно условие. Никаких имен в газете, ни одной строчки, пока я не скажу, что готов. Я не печатаю того, чего не могу подтвердить тремя источниками.

— Согласен.

— И второе. — Маккей снял очки, протер их о краешек рубашки, надел обратно. — Если вы тот, кем я вас, кажется, начинаю представлять, имейте в виду, в этой газете в этом году телефоны прослушиваются все без исключения, я в этом уверен. Так что звоните мне с автомата, и не с того, с которого звоните часто. И не из дома. Говорите намеками.

— Хорошо.

Он кивнул, взял папку под мышку и пошел ставить ее обратно, мимо Грейс, которая на нас не посмотрела ни разу, но я был уверен, что она слышала много чего хотя делала вид что ей неинтересно.

Мы вышли из архива в коридор. Маккей задержался у двери в ньюсрум, посмотрел на меня через стекло.

— Митчелл, — сказал он. — Если эта история действительно такая, о чем я думаю, у нас обоих в ближайшие месяцы будет очень беспокойная жизнь. До того момента, как она станет очень громкой.

Он толкнул дверь, и в коридор снова хлынул шум зала: телефоны, машинки, голоса, стрекот телетайпа в углу.

Маккей пошел к своему столу у северного окна. Я повернул в другую сторону, к лифтам. Пропуска я сдал старику внизу, и вышел через стеклянные двери на улицу.

На Л-стрит было холодно и тихо. Над крышей здания «Поста» в темном январском небе поднимался прозрачный пар из вентиляции типографии, там, ниже, под асфальтом, уже печатали завтрашний номер.

Убийца не оставил мне улик в коридоре дома Уинстонов. Полицейский протокол округа на месте смерти заметил не больше признаков насильственной смерти, чем любой человек замечает глубоко забитый гвоздь, который удержал перекладину.

Следы работы гаечным ключом на двенадцатой ступени просто показывают что с прутом кто-то поработал, но так найти убийцу не получится. Как узнать кто это сделал?

Я подумал немного и нашел выход. Вспомнил про странного визитера про которого рассказала миссис Утнстон. Может его видел кто-то еще? Надо спросить у тех, кто любит смотреть из окон.

В обычном пригороде Чеви-Чейза или Капитолийского холма всегда есть один такой дом, где живет одинокая дама за шестьдесят, у которой времени больше, чем дел, и взгляд из окна острее, чем у любого участкового.

Я вышел из «Фэрлейна» в начале одиннадцатого утра, в среду, и пошел по Виттон-роуд от дома к дому, вкруговую.

Первый дом, через лужайку. Никого.

На звонок открыла домработница, латиноамериканка лет тридцати, по-английски говорила с акцентом. Хозяева на работе, дети в школе, она тут с восьми. В начале января? Не помню, сэр. Я эти дни не считаю.

Через два дома жила пожилая пара, мистер и миссис Хэлси. Открыл муж в халате, седой и недовольный.

Жена крикнула из глубины квартиры: ничего не видели, мы рано ложимся. Через пять секунд они выпроводили меня со своей территории.

Последняя надежда, дом напротив Уинстонов, через улицу. Двухэтажный, кирпичный, белые наличники, аккуратные шторы, на подоконнике комнатные растения в горшках, выровненные по одной линии.

На крыльце урна, у двери циновка с пометкой «Welcome». На звонке латунная табличка: «Прэтт».

Открыла невысокая женщина лет шестидесяти восьми, в шерстяной кофте поверх блузки, с очками на цепочке. Седые волосы коротко, аккуратно подстрижены.

За ней в прихожей виднелся круглый коврик, на столике у телефона раскрытый календарь с пометками от руки в каждой клетке.

— Здравствуйте, мэм. — Я снова не показал жетон. — Меня зовут Митчелл. Я знакомый семьи Уинстон, они живут через дорогу. Можно вас на минуту?

— Вы из страховой? — спросила она. — Кэрол говорила, кто-то приходил.

— Да, мэм, — сказал я. — По полису.

Она посмотрела на меня внимательно. Потом отступила и открыла дверь шире.

— Вытрите ноги. И называйте меня миссис Прэтт. Я вдова. Чай или кофе?

— Кофе, спасибо.

Она провела меня в гостиную. Гостиная устроена методично, как кабинет учетчика.

Каждая вещь на своем месте. На каминной полке три фотографии в одинаковых рамках, на журнальном столике лежит сегодняшний выпуск «Вашингтон стар» аккуратно сложенный пополам.

У окна кресло с подлокотниками и подставкой под спицы, и с этого кресла открывался прямой, чистый, ничем не загороженный вид через улицу на крыльцо дома Уинстонов и на участок дороги перед ним.

Я сел в указанное мне кресло. Миссис Прэтт принесла кофе в фарфоровых чашках на блюдцах, села напротив и сложила руки на коленях.

— Я знаю, зачем вы пришли, — сказала она. — Бедная Кэрол. Я ее видела вчера, она хорошо держится. Это из-за Генри.

— Совершенно верно. Миссис Прэтт, я бы хотел спросить про среду на прошлой неделе. Начало января.

— Да. — Она прикрыла глаза, восстанавливая картину произошедшего перед глазами. — Среда. Я была дома весь день. У меня по средам кружок вязания, но он у нас здесь, у миссис Доулинг, в трех домах. Я уходила в одиннадцать, вернулась в час пятнадцать.

— А после обеда?

— Сидела вот здесь. Вязала. Я доделывала кардиган для внучки. — Она помолчала. — А что вы хотите узнать?

— Не приезжал ли кто-нибудь к Уинстонам днем.

Миссис Прэтт открыла глаза.

— Приезжал.

Она посмотрела в окно, как будто фургон до сих пор стоял там, и я почувствовал, как у меня внутри что-то сдвинулось.

— Около двух часов дня, может, без десяти два, — сказала она. — Я как раз думала, не пора ли мне ставить чайник. Подъехал фургон, остановился у тротуара перед их домом. Я обратила внимание сразу, потому что он белый. Без надписей. Я еще подумала, странно. Я знаю когда приезжают фургоны из газовой компании, они с белой надписью «Вашингтон Гэс» по борту, у меня самой каждые два года ходят проверять. А этот без всяких надписей. Просто белый. Я подумала тогда, может, частный сантехник, у Кэрол что-то протекло.