Я положил футляр «Никона» на стол с тяжелыми стуком. Поскреб по нему пальцем.

— Я сфотографировал их, — сказал я. — Не одного только Холта. Сюрприз на Рождество, спасибо Санта. Там был Олридж и еще один тип из нашей конторы.

Николь подняла брови и не говоря ни слова, налила бурбона.

— Когда будешь проявлять? Мне не терпится увидеть этих милых малышей

— Завтра в лаборатории.

Первым делом с утра я отдам пленку Чену чтобы он проявил ее. Хотя нет, сделаю это сам.

Своими руками, без чужих лабораторных техников. Проявлю, напечатаю, сделаю несколько штук отпечатков в трех экземплярах. И только потом понесу их Томпсону.

Я выпил бурбон одним глотком.

Реестр перестал быть тенью. У меня было его лицо. Даже три лица.

Этого достаточно, чтобы начать охоту.

Телефон зазвонил в начале четвертого утра.

Я не успел даже толком заснуть, лег после двух, когда Николь наконец отогнала меня от письменного стола и отправила в спальню.

Дома было тихо, Брут спал на своем месте у двери спальни, Кассия в гостиной у дивана. За окном январская темнота, ни луны, ни звезд, поле под снегом стояло черное.

Я снял трубку до второго звонка, рефлекторно, как привык за последний год.

— Митчелл.

— Не спишь, значит, — сказал Томпсон вместо приветствия, тоном человека, который сам только что лег и снова встал. Голос бодрый и собранный. — Слушай, Митчелл. Найдено тело. Юго-запад Вашингтона, заброшенный склад у канала Анакостия, между Эм-стрит и Уотер-стрит. Полиция округа вышла на нас полчаса назад, приехал фотограф, посмотрел и попросил вызвать наших. Вашингтонские ребята туда не лезут.

— Что там?

— Помост, латынь по трафарету, монета во рту. — Томпсон сказал это коротко, без интонации. — Они подумали, что это наша работа, и это правильно. Это твое дело, Митчелл. Ты его знаешь лучше всех.

Я уже сидел в кровати.

— Кто жертва?

— Дэниел Форрест, сорок четыре года, старший финансовый аналитик аппарата Комитета по переизбранию президента. — Пауза. — Да-да, того самого. Ты услышал правильно. Это уже второй человек из их финансового отдела за месяц. Только этот не упал с лестницы.

Я закрыл глаза. Ну вот, недолго пришлось ждать.

— Дэйв уже едет к тебе, — сказал Томпсон. — Я звонил ему до тебя. Он будет минут через сорок. Чен на месте, его подняли тоже. Я тебя жду с докладом завтра в первой половине. Если можешь, до восьми утра.

— Понял, сэр.

— И, Митчелл.

— Да.

— Поаккуратнее там. Будь готов, что они следят за тобой. Это не просто так все случилось. Я не знаю, для чего все это, но что-то там происходит особенное, раз они убили уже третьего таким об образом.

Он отключился не прощаясь.

Я положил трубку на рычаг и посидел секунду на краю кровати. Николь не зажигала свет, лежала и слушала. По выражению моего лица и обрывку разговора она уже поняла что случилось.

— Кто на этот раз? — спросила тихо.

— Опять из сенатского комитета.

— Давай собирайся, — сказала она и встала, не зажигая лампы. — Я приготовлю тебе кофе.

К моменту, когда фары «Плимута» Дэйва легли на гравий нашей подъездной дороги, я уже был одет и обут, стоял с двумя револьверами под пальто.

В термосе у меня плескался горячий кофе Николь. Брут проводил меня до крыльца и сел смотреть, как я уезжаю.

Дэйв молчал почти всю дорогу. И я молчал.

Мы выехали из Фэрфакса по темной Роут-50, через Ки-бридж, потом по набережной мимо Уотергейтского комплекса, темного в этот час, проехали Кеннеди-центр и ушли на юг, через мост Каскадия, в юго-западный сектор Вашингтона. Эту часть города в семьдесят втором году не любил никто.

Когда-то здесь жили чернокожие рабочие, в пятидесятые район снесли под программу обновления, потом построили правительственные здания и пустыри между ними, а полосу вдоль канала Анакостия так и не успели застроить. Она лежала ничейной землей, всюду брошенные довоенные пакгаузы и склады, к которым подходили рельсы старой грузовой ветки, давно уже не действующей.

«Плимут» прошел через пустой район. Здания темные, ни одной живой витрины, на углу мигал желтым светом неработающий светофор.

С Саут-Кэпитол-стрит мы съехали на Эм-стрит и поехали вдоль воды. Канал Анакостия в этой части мутный и медленный, в декабре-январе кое-где затягивается тонкой коркой льда у берегов.

На той стороне канала, на левом берегу, темнел Военно-морской двор, редкие фонари его территории отражались в воде дрожащими столбиками.

— Холт сидит сейчас дома, — сказал Дэйв в темноту, не глядя на меня. — Или у любовницы. А может в клубе пьет коньяк. Он точно не был на этом складе.

Я уже рассказывал ему про Холта. Только ему.

— Точно не на этом, — согласился я. — Этот тип людей сюда сам не ездит.

— Я веду к тому, — Дэйв повернул на грунтовку, ведущую к складскому кварталу, — что мы сейчас опять собираем следы исполнителей. А Холт пьет коньяк.

— Ничего это до поры до времени.

— Надеюсь что так, — повторил Дэйв. — Когда ты поговоришь с Томпсоном и возьмешь ублюдка? Долго это будет продолжаться?

Я так и не успел проявить пленку и распечатать фотографии снимков встречи в «Космос-клубе». Я еще подумаю, когда отдать их Томпсону.

Надо решить кому именно отдавать. Я уже вспомнил всех на фото. Старший агент на встрече это Гордон Финч, заместитель руководителя направления контрразведки, четвертый этаж.

У него допуск ко всему, что идет наверх. Если я отдам снимки неправильному человеку, через пару минут об этом будет знать сам Холт и остальные люди из Реестра.

Поэтому я промолчал.

Грунтовка кончилась у пакгаузного двора, заваленного ржавыми бочками и поломанными поддонами. У ворот склада стояли две патрульные машины округа Колумбия с включенными мигалками и фургон криминалистической группы.

Желтая лента поперек ворот. Я разглядел в дальнем углу двора Чена, он уже разгружал свой ящик с инструментами под фонариком в руках одного из техников. У ворот, потирая руки от мороза, стоял немолодой коп с термосом

Он поднял трубку, увидев нас и махнул нам.

— Вы Митчелл? Идите. Там уже все ваши прибыли. — Он помолчал. — Я тридцать лет на службе, но такого не видел.

— Вы туда не заходили?

— Я заглянул и вышел. — Он отхлебнул из термоса. — Я в этом ничего не понимаю. Это уже ваша головная боль.

Мы прошли через ворота.

Склад был кирпичный, довоенный, длинный, с высокими прямоугольными окнами под самой крышей, большая часть стекол давно выбита, и в провалах виднелось темное январское небо.

Часть крыши обвалилась внутрь, бревна стропил торчали обугленными остатками. Внутри пахло сыростью, плесенью, прелым тряпьем и слабым, отчетливым запахом, которого я уже ждал, хлорным концентратом, тем самым «Хай-Тест», который они уже примеряли до этого.

Они работали здесь недавно. Несколько часов назад.

В центре стояла лампа «Коулман», работала от генератора, на пятьсот свечей, та же, что в подвале Фогги-Боттома, оставленная нашими коллегами, которые приехали первыми. Резкий белый круг света падал на середину помещения, и в этом круге стоял помост.

Я остановился в дверях. Дэйв за моим плечом тоже застыл на месте.

Помост знакомой конструкции. Четыре опоры, поперечины, решетчатый деревянный настил наверху.

Стальные трубы диаметром полтора дюйма. Но это не «Люкс-Скаффолд», как в Фогги-Боттоме. Это обычные оцинкованные трубы, какие продают в любом строительном магазине под маркой «Эдди Бауэр».

И соединения у них были не болтовые, а сварные. Грубые, кустарные, с потеками наплыва металла по швам, без зачистки.

Не работа каменщика, привыкшего собирать леса по уровню. Это деятельность человека, который видел картинку или описание, но не оригинал.

Корвин лежал на помосте, собранном мастерами. Форреста положили на помост, собранный учениками.

Я отметил это и пошел дальше внутрь.