Я подъехал в семь, заглушил мотор и устроился поудобнее на сиденье. Пиджак на колено, фотоаппарат «Никон Ф2» с длиннофокусным «Никкор» триста миллиметров в руках наготове.
Объектив тяжелый, фунта три весу, со штативным кольцом, я укрепил его на полусамодельном подоконном упоре из свернутого пальто, оперев в раму открытого на дюйм бокового окна. Пленка «Кодак Три-Икс», с шестьсот четвертой чувствительностью при форсированной проявке даст мне четкие лица даже при оранжерейном свете подъезда.
Вторник, без четверти восемь вечера, Вашингтон в январе. Сухой, ровный мороз, термометр под тридцать по Фаренгейту, ни ветра, ни снега.
Машины ехали по Массачусетс-авеню ровным потоком, оранжевые натриевые фонари отбрасывали желтый ровный свет на проезжую часть и стены посольств. С Дюпон-Серкл доносился еле слышный шум.
Холт приехал в восемь часов вечера.
Он прибыл на черном, гладком, длинном «Линкольн Континенталь» семьдесят первого года, без единого пятна на кузове, как из салона. За рулем конечно же сидел водитель в темной униформе, молодой и аккуратный.
Машина остановилась у тумб, водитель выскочил наружу, обошел кузов и открыл правую заднюю дверь. Холт неторопливо и уверенно выбрался наружу с видом человека, привыкшего, что ему открывают двери.
Я навел на него объектив, поймал лицо в видоискатель. Высокий лоб, седые волосы аккуратно зачесаны назад, темное кашемировое пальто, под ним темный костюм, в руке кожаный мягкий, разношенный портфель, а не дипломат, сразу видно старую школу.
Гладко выбрит. Я отщелкал три кадра, в анфас, три четверти и в профиль. Длинный шестистволочный затвор «Никона» звучал тише, чем я опасался.
На улице меня бы не услышали разве что заметили бы.
Холт коротко кивнул водителю. Тот сел за руль и отогнал «Линкольн» на боковую улицу. Холт поднялся по трем низким ступеням, швейцар отворил перед ним тяжелую дверь, и он исчез внутри.
Я стал ждать.
Зимний вечер в припаркованной машине это особое удовольствие. Печку включать нельзя, мотор молчит, окна должны быть чуть приоткрыты, иначе их затягивает паром изнутри.
На мне было длинное пальто, под ним толстый свитер, я обернул колени запасной курткой. Пар от моего дыхания ровно поднимался к крыше «Плимута».
Я поочередно разогревал ладони обеих рук о кружку наливая кофе из термоса. Левое предплечье под повязкой то и дело тупо ныло, оно теперь и через месяц будет напоминать о себе на холоде, долго будет заживать.
В клуб подъезжали и уезжали другие машины. Я снимал все номера на всякий случай.
Вот «Кадиллак Флитвуд» семьдесят второго года, «Линкольн» шестьдесят восьмого, «Мерседес», два «Бьюика», еще один «Кадиллак». Из машин выходили люди возраста Холта или старше, мужчины в темных пальто, иногда с супругами. Я фотографировал тех, кто приехал один. Семеро мужчин и две дамы за два часа.
В девять часов десять минут вечера дверь клуба открылась, и из него вышли трое.
Один шел чуть впереди, это Холт. Темное пальто застегнуто, портфель в той же руке, лицо спокойное и сосредоточенное. Двое шли следом за ним, отставая на полушаг и негромко разговаривая между собой.
Я поднял «Никон». Затвор глухо щелкнул раз, второй, третий. Лица гостей четко легли в кадр на пленке триста миллиметрах в желтом свете подъезда. Я сделал еще пять кадров, чтобы зафиксировать в разных позициях их ходьбу, потому что понадобится делать много фотографий и выбрать что-то одно.
Разглядывая их через видоискатель, я перестал дышать.
Один из двоих, слева от Холта, чуть выше ростом был Олридж. Прямой, седой, в темном кашемировом пальто без шарфа, левая кисть в кожаной перчатке у бедра, правая у дверной ручки.
Те же черты, что я видел в Арлингтоне, под зеленой лампой, рядом с раскрытым Вегецием. Военная выправка, въевшаяся в натуру.
Холодное чисто выбритое лицо. И армейские часы «Гамильтон» на левом запястье я не мог разглядеть их в кадре на этом расстоянии, но готов был поклясться, что они там.
А второй, справа от Холта, чуть ниже Олриджа, плотнее, лет под шестьдесят, в темно-сером пальто, с короткой седеющей стрижкой, в очках в тонкой металлической оправе, я его знал.
Я видел его в коридорах Бюро.
Старший агент. Я не вспомнил его имени с ходу, но лицо узнал точно.
Я встречал его на пятом этаже здания на Пенсильвания-авеню, видел в столовой, на брифинге у замдиректора по контрразведке прошлой осенью. Старший агент, работающий в нашем Бюро каждый день, имеющий доступ к делам, рапортам и маршрутам подчиненных.
Я выщелкнул еще шесть кадров, снимая эту троице. Они стояли втроем у двери клуба «Космос», любезно общаясь между собой, обмениваясь короткими репликами, как и делают после хорошего обеда, на котором успели решить все, что должны были решить.
Холт что-то сказал, Олридж кивнул в ответ. Старший агент засмеялся коротко и сухо, тоже сказав что-то.
Холт пожал им обоим руки. Они пожали в ответ. Как мило. Хорошо знакомые люди, прощающиеся после приятного и привычного вечера. Добрые приятели.
Наверное договорились, кого будут резать по ритуалу Митры следующим по свету. Надеюсь не меня, подумал я и зябко поежился от холода.
«Линкольн» Холта мягко подкатил к ступеням, водитель снова вышел, открыл дверь. Холт сел внутрь. «Линкольн» бесшумно отъехал и ушел в сторону Дюпон-Серкл.
Олридж и старший агент остались на тротуаре еще с минуту. Постояли о чем-то беседуя.
Старший агент сказал что-то еще, Олридж снова кивнул, коротко тронул его за рукав одной рукой. Потом они разошлись в разные стороны.
Олридж направо, в сторону боковой улицы, где, видимо, стояла его «Импала», а старший агент налево, прямо в мою сторону, прошел на расстоянии ярдов сорока от меня, в сторону Дюпон-Серкл, к стоянке такси.
Я ждал, пока он пройдет, не двигаясь, стараясь раствориться машине у темной стены церкви. Когда его шаги растаяли в ночи, я опустил «Никон» на колено и долго сидел, не дыша.
Сегодня я многого добился. Я сумел наконец зафиксировать доказательства существования Реестра.
Теперь это уже не теоретическое предположение, не косвенные улики, не какие-то мои домыслы от которых можно отмахнуться. Холт, Олридж и человек из Бюро, втроем у входа в «Космос» во вторник в начале десятого вечера.
Снятые на пленку «Кодак Три-Икс» с трехсотмиллиметрового объектива. Лица в кадре четкие, я знал это по тому, как лег свет и оттого что ровно держал объектив на упоре.
Я не двигался в машине еще минут десять. Осторожно оглядывался вокруг, чтобы убедиться в том, что по мне сейчас никто не будет палить из темноты.
Потом снял объектив, убрал «Никон» в футляр и спрятал под пассажирское сиденье. Завел мотор. Печка пошла теплом, я постепенно согрелся.
Выехал на Массачусетс-авеню, повернул на Дюпон-Серкл, оттуда на Кей-стрит, потом на Девятнадцатую, сменил маршрут еще раз, то и дело проверяя, нет ли за мной хвоста. Поехал через Фогги-Боттом, через мост в Вирджинию, дальше длинной дугой через западные пригороды Арлингтона, без всякой логической связи с маршрутом домой.
Если кто-то ехал за мной, ему сейчас пришлось хорошенько потрудиться чтобы не выдать себя. Я то и дело смотрел в зеркала, и убедился что за все это время за мной никто не ехал.
На Роут-50 я свернул в Фэрфакс-каунти только тогда, когда был точно уверен, что за мной не следят.
К дому я подъехал в начале первого ночи.
В окнах гостиной горел свет. На крыльце поднялась тень, Брут, как всегда, услышал рычание мотора «Плимута» за четверть мили и сидел на посту.
Николь открыла дверь, посмотрела на меня и кивнула. Увидела, что я цел, и больше ничего ей пока не нужно было. Наверняка выдохнула с облегчением, но конечно же, не показала мне этого.
— Как все прошло? — спросила она.
— Лучше, чем я надеялся.
Я снял пальто. Под пальто был жилет с двумя кобурами, Николь проверила оружие перед тем как впустить меня в дом и опять кивнула.
На кухонном столе стояла открытая бутылка «Олд Тайм», два стакана и кофейник. Кассия дремала на диване в гостиной, даже не подняв головы при виде меня. Но усиленно зашевелила хвостиком.
