— Сейчас эта фотография твой конец, а не их, — сказал Томпсон. — Покажешь рано и сам вложишь им в руки оружие против тебя. Пока что спрячь. Придет день, когда у тебя будет что приложить к этим фотографиям: счета, показания, свидетель, который доживет до суда, вот тогда и достанешь. Сейчас не надо.

Я убрал конверт во внутренний карман.

— А что делать с Харрисом?

— С Харрисом ты будешь вежлив, краток и честен ровно настолько, насколько обязан. — Томпсон взял карандаш «Тикондерога», повертел, не стуча. — Не ври ему, он почует ложь за милю. Но и не помогай ему. На каждый пункт нарушений у тебя есть служебное обоснование: оперативная необходимость, угроза жизни свидетеля, действия по горячим следам. Излагай это, сухо и по форме. Ты же любишь излагать складно. Вот и излагай.

— А дело Форреста? Предписание велит мне отдать его.

— А что ты можешь предложить? — Томпсон посмотрел на меня. — Передай куратору все, что он попросит, и не делай ни одного оперативного действия, которое можно зафиксировать. Сделай все красиво для Харриса и Финча. А что ты сделаешь на самом деле, я об этом знать не хочу. — Он помолчал. — И не докладывай мне об этом, понял? Не докладывай.

Я тоже поглядел ему в глаза.

— Почему, сэр?

— Потому что так безопаснее. — Он сказал это ровно, не отводя взгляда. — Для тебя.

Я ничего не ответил.

Есть еще одно обстоятельство, которое я держал при себе и которое не давало мне покоя с самого начала недели. Каждый мой шаг по делу Форреста становился им известен.

Принса убрали после того как я с ним поговорил. Босс отправил меня в Аляску сразу этого.

Колумбийцы ждали меня на дороге, по которой я должен был свернуть. А теперь, через сутки после того как я доложил Томпсону про фабрику «Армор», известь, членские взносы Форреста и мы поговорили про статью Маккея, меня обвинили в процедурных нарушениях.

Как только я докладывал Томпсону, каждый раз что-то происходило.

Может быть, утечка шла из журналов посещений, официальных запросов, из десятка других мест. Финч имел доступ ко всему.

А может быть и нет.

Томпсон сидел напротив, тяжелый, усталый, со своей незажженной сигарой и карандашом, и говорил мне правильные вещи. Все это звучало как совет от человека, который на моей стороне.

Или как совет человека, которому удобно, чтобы я не докладывал. Потому что тогда он сможет честно сказать, что ничего не знал.

Я не знал, что из этого правда.

— Сэр, — сказал я. — Можно вопрос?

— Валяй.

— Откуда Харрис так быстро собрал материал на меня? Некоторые из моих действий знал очень узкий круг коллег.

Томпсон долго смотрел на меня. Тяжелым взглядом.

— Ты на что намекаешь, Митчелл?

— Ни на что, сэр. Спрашиваю.

— Журналы посещений Сената открыты для любого человека. Маккей напечатал статью в газете тиражом полмиллиона. — Томпсон перечислял факты, загибая пальцы. — Финчу не нужен был осведомитель, Митчелл. Ты сам наследил по всему городу. Тебя не сдавали, а просто легко нашли.

Он смотрел на меня, и лицо у него было непроницаемое. Я пока не мог понять по этому лицу ничего.

В этот момент зазвонил телефон, босс снял трубку.

— Слушаю.

В трубке прозвучал сухой женский голос.

— Хорошо, сейчас будет, — ответил Томпсон.

Он положил трубку и посмотрел на меня.

— Это секретарь отдела профессиональной ответственности. Инспектор Харрис просит тебя подойти. Сейчас же. Кабинет триста двенадцать.

Я кивнул и поднялся.

— Вот такой он шустрый. — Томпсон хмыкнул. — Ну иди. И, Митчелл. Помни про движение головой вправо-влево. Сейчас оно тебе очень пригодится.

Я взял конверт со снимками и пошел к двери.

Кабинет триста двенадцать оказался не кабинетом, а комнатой для слушаний, голой, без единой личной вещи, какие бывают только в тех помещениях, где допрашивают людей.

Стол, три стула, графин с водой и поднос со стаканами, окно с решеткой во двор, портрет директора на стене. Ровный и белый свет от люминесцентных трубок, не оставляющий теней. Под таким неуютно любому, кто сидит не за столом, а перед ним.

Харрис уже ждал меня за столом. Лет пятидесяти, сухой, прямой, в темном костюме без единой складки, с лицом человека, которого ничто не радует и ничто не злит. Перед ним лежала папка, блокнот, остро отточенный карандаш и магнитофон «Ампекс» с заправленной лентой.

Томпсон со мной не пришел и прийти не мог, это было не то слушание, где руководитель мог сесть рядом заступиться за сотрудника. Это слушание один на один.

— Садитесь, агент Митчелл. — Харрис указал на стул напротив, не подавая руки. — Я включаю запись. Все, что вы скажете, будет занесено в протокол.

Он нажал клавишу. Бобины «Ампекса» тронулись, поползла лента.

— Слушание в рамках предварительного внутреннего расследования в отношении специального агента Итана Митчелла. — Голос у Харриса был ровный, без интонаций, голос человека, читающего вслух регламент. — Я инспектор Харрис, отдел профессиональной ответственности. Агент Митчелл, вам вменяется ряд нарушений служебных директив. Я зачитаю их по порядку, и по каждому вы вправе дать объяснение. Но предупреждаю сразу, объяснение мотивов не отменяет факта нарушения. Мы здесь устанавливаем, имели ли место действия, а не то, были ли у вас на них благие основания.

Я впервые услышал, в чем именно меня обвиняют. До этой минуты в уведомлении стояли только общие формулировки и ссылки на номера директив.

Конкретику Харрис держал при себе до слушания, чтобы я не успел подготовить ответы. Хотя я примерно представлял в чем меня обвиняют.

Он открыл папку.

— Пункт первый. Двадцать второго января вы произвели фотосъемку внутренних документов Комитета по переизбранию президента в служебном кабинете покойного сотрудника Дэниела Форреста. Без протокола изъятия, без описи, без двух свидетелей и без санкции прокурора. — Он поднял на меня глаза. — Поясните это.

— Это была оперативная необходимость, — сказал я. — Свежие следы. Документы, имеющие отношение к убийству, могли исчезнуть в любую ночь. Изъятие по полной процедуре заняло бы двое суток, и за эти двое суток кабинет мог опустеть.

— Мог, — согласился Харрис. — Но не опустел. Документы лежали на столе покойного, в запертом кабинете, внутри охраняемого здания федерального комитета. Реальной угрозы утраты не было, просто ваше желание сделать все быстрее. — Он сделал пометку, не повышая голоса. — Скорость, агент Митчелл, не входит в перечень законных оснований для обхода протокола изъятия. Иначе протокол не существовал бы вовсе.

— Если бы я ждал двое суток на оформление, я бы не нашел в той папке копий с грифом сенатской комиссии. А именно они объясняют, за что убили Форреста.

— Возможно. — Харрис не поднял головы. — Но то, что находка оказалась ценной, не делает способ ее получения законным. Преступник тоже иногда находит ценное, вскрывая чужой сейф. Идем дальше.

Спорить с ним было все равно что спорить со стеной, обитой ватой. Голос вязнет, а отдачи нет. Я понял это во время обсуждения первого же пункта и дальше отвечал короче.

— Пункт второй. В тот же день вы лично явились в аппарат сенатской комиссии по президентским кампаниям и пытались получить материалы по их свидетелю. Без координационного запроса через Министерство юстиции и сопроводительного письма юридической службы. Факт визита зафиксирован в их журнале посещений вашей подписью.

— Я уточнял, проходит ли жертва по их базе свидетелей. Это нужно было, чтобы правильно квалифицировать дело.

— Для уточнения существует письменный межведомственный запрос, — сказал Харрис. — Вы пришли сами и расписались в журнале. Теперь в журнале сенатской комиссии есть доказательство, что агент ФБР приходил к ним напрямую, минуя все каналы, через сутки после убийства их информатора. Вы понимаете, как это выглядит со стороны? Будто Бюро лезет в сенатское расследование без спроса. Это не моя оценка. Это то, как это поймет любой, кто откроет тот журнал. — Он сделал очередную пометку. — Пойдем дальше.