— Спасибо, сэр.

— Не спасибо. — Он снова взял сигару, снова не закурил. — И, Митчелл. По этой папке тоже Паркер, ты и я. Никаких архивных запросов через картотеку, никаких имен в общих базах. Если этот ваш покойный бухгалтер действительно занимался тем, о чем мы оба сейчас думаем, у крота в нашем отделе тут же загорится сигнальная лампочка, и через неделю кого-то еще найдут утром у подножия лестницы. Понятно?

— Конечно, сэр.

— Иди работай.

Я поехал один. Без Дэйва, без служебной машины из автопарка, на собственном синем «Форде Фэрлейн» шестьдесят седьмого года, с ржавчиной на правом крыле. Папку Уинстонов Томпсон передал мне под личную ответственность, дело не официальное, никакого присутствия Бюро.

Просто обычный человек зашел к вдове задать рутинные вопросы по федеральному протоколу, это не запрещено, да и афишировать незачем.

Капитолийский холм январским утром был серым и тихим. Здание Капитолия с куполом проступало сквозь голые ветви платанов растущих по обочинам дороги.

Дом Уинстонов оказался узким и высоким, это оказался таунхаус девяностых годов прошлого века. В три этажа, из темного кирпича, втиснутый между такими же на тихой улице за станцией метро «Истерн-Маркет».

На крыльце еще висел венок из остролиста, оставшийся с Рождества, никто не нашел сил его снять. Вечный признак внезапной смерти, одни вещи словно застывают в доме там, где их владельцев застала беда, другие продолжают жить по инерции.

Кэрол Уинстон сама открыла мне дверь. Лет сорока, в темном свитере и брюках, без украшений и никакого макияжа.

Под глазами глубоко залегли темные круги, она еще не отплакала свое. Теперь двигалась на автопилоте, с тем спокойствием, какое наступает у людей на третий-четвертый день после несчастья, когда первое потрясение уже прошло, а второе еще не накатило. Голос ровный, без надрыва.

Я представился. Сказал, что Бюро по федеральному протоколу обязано провести рутинную проверку обстоятельств гибели любого сотрудника федеральной структуры.

Комитет по переизбранию президента в эту категорию формально подпадал. Никаких подозрений в чей-либо адрес, добавил я, стандартная процедура.

Кэрол устало кивнула, как делают в ответ на любое объяснение, у нее не осталось сил его проверять и отступила, пропуская меня внутрь.

— Лестница там, — сказала она, кивнув на узкий пролет в глубине прихожей. — Можете посмотреть. Полиция все уже сфотографировала.

— Я не задержу вас надолго.

Она ушла на кухню. Я слышал, как зашумел чайник, и понял, что ей сейчас нужно занять руки и мысленно поблагодарил ее за то, что мог поработать один.

Лестница была старая, начала века, типичная для таунхауса этих кварталов. Узкая, крутая, шла на второй этаж под прямым углом, без площадки.

Дубовые ступени, потертый ковер посередине, прикрученный медными прутьями вдоль каждой ступеньки. Перила из светлого дерева, изящные, тонкой работы. Балясины точеные, потемневшие от времени.

Я достал из портфеля фонарик «Пеликан», он высветил мощный, узкий луч, удобный для детального осмотра. Стал медленно подниматься по лестнице снизу, освещая каждую ступень и балясину поочередно.

Полицейский протокол, который я перечитал в машине, гласил, что тело лежало у нижней ступени, головой к стене. Шейный позвонок сломан, перелом основания черепа, признаков борьбы нет. Версия округа, что Уинстон спускался ночью, оступился, упал и ударился головой. Дело закрыли за шесть часов.

На двенадцатой ступени снизу, третьей от верха, я остановился. Балясина с правой стороны, ближайшая к стене, чуть-чуть отходила от своего гнезда. Заметно только тому, кто внимательно присматривался. Я подвел луч сбоку.

Каждая балясина в этом перильном ограждении крепилась двумя коваными болтами, один сверху, в поручень, второй снизу, в подступенок. Так делали в эпоху, когда строили надежно и солидно, на сто лет.

Верхний болт на этой балясине держал крепко. А нижний только еле держался на месте.

Я провел пальцем у его основания. Резьба сорвана, болт сидит впритык, держится на одной нитке.

Я подсветил резьбу сбоку, под углом.

Увидел то, чего полиция округа не разглядела при поверхностном осмотре. А если и разглядела, то не указала в протоколе.

На самой шляпке болта и на металле вокруг гнезда виднелись мелкие полукруглые царапины. Свежие, светлые, не потемневшие от времени.

Не износ от полувекового пользования, не разработанная за десятилетия резьба. Характерные отметины от губок гаечного ключа, который проворачивали с усилием.

Кто-то открутил этот болт почти до конца, чтобы не выпал, ровно до того состояния, когда балясина перестает держать вес взрослого человека, навалившегося на перила.

Я отступил на ступеньку, оглядел лестницу целиком. Если ночью в темноте, а Уинстон, по словам жены, спускался часто, у него были проблемы с желудком и он ходил вниз пить воду, если ночью в темноте человек привычно опирается на перила левой рукой, ровно у двенадцатой ступени, переносит на нее вес, чтобы не оступиться на крутом изломе, балясина под рукой может податься.

Перила в этой точке проваливаются. Человек теряет равновесие. Дальше падение по двенадцати узким ступенькам лбом вниз, и перелом шейного позвонка.

Очень убедительная версия для полиции, если не учитывать, что прут кто-то расшатал специально, чтобы создать впечатление неловкого падения.

Я достал «Никон Ф2» с макрообъективом «Никкор» пятьдесят пять миллиметров, с которым удобно работать с мелкими деталями и снял двенадцать кадров. Болт со всех ракурсов, царапины на металле, гнездо, шов между балясиной и поручнем, общий план ступени.

Черно-белая «Кодак Три-Икс», вспышка в потолок, чтобы свет лег рассеянно. Каждый кадр с линейкой в кадре для масштаба.

Сошел вниз. Кэрол стояла в дверях кухни с кружкой чая в руках.

— Нашли что-нибудь? — спросила она спокойно.

— Возможно, — сказал я. — Кэрол, скажите, к вам в последние дни перед смертью Генри не приходил кто-нибудь по дому? Сантехник, электрик, кто угодно?

Она задумалась.

— Был… в среду на той неделе. Газовая компания. Сказали, что плановая проверка, по всему кварталу. Парень в форме, минут двадцать ходил, смотрел трубы. Я не следила за ним.

— Он был один?

— Да. Я предложила ему кофе, он отказался.

— Вы не помните его имя?

— Я не записывала. У него был бейдж на груди.

— А до этого никого не было?

— Нет, больше никого. Точно никого.

Я кивнул. Кэрол смотрела на меня внимательнее, чем раньше.

— Это был не несчастный случай, да? — спросила она тихо.

Я секунду смотрел на нее. Сказать ей правду сейчас означало выдать тайну следствия, она могла рассказать другим, и через сутки об этом узнает половина города.

Но промолчать привело бы к тому что она долгими ночами в одиночестве задавала бы себе тот же вопрос. Я выбрал пока промежуточный вариант.

— Я пока не могу ничего утверждать, миссис Уинстон. Но я бы попросил вас об одной услуге. Не говорите пока никому, ни родне, ни сослуживцам Генри, ни тем более кому-либо из его конторы, о том что у вас сегодня был агент Бюро. Скажите, если спросят, что приходил страховой агент по полису. Это очень важно. Это для вашей безопасности.

Она чуть-чуть побледнела и медленно кивнула, понимая смысл моих слов.

— Хорошо.

— Можно мне посмотреть его кабинет?

— Наверху, налево.

Кабинет Уинстона оказался маленькой комнатой в десять футов на двенадцать, с одним окном на задний дворик. Темно-серый металлический стол «Стилкейс» с откидной крышкой, такие массово стояли в правительственных конторах, у нас тоже полно таких.

Может, методичный Уинстон забрал его домой с разрешения начальства, выкупив по бросовой цене. Картотечный ящик на два отделения.

Пишущая машинка «Оливетти Леттера 32» на отдельной подставке, в чехле. Полка с книгами по бухучету и налогообложению.