Томпсон молчал, глядя в окно. Потом спросил, не оборачиваясь:

— Форма двести девяносто пять?

Я положил три страницы рапорта на угол его стола.

Он подошел, взял и прочел не спеша. Сел наконец в свое кресло.

Достал из верхнего ящика сигару «Партагас», не закуривая, жена все так же контролировала его, а Томпсон все так же мусолил сигары всухую. Положил перед собой.

Карандаш «Диксон Тикондерога» лежал параллельно краю папки, остро отточенный, как у Олриджа.

— Они знали твой маршрут, — сказал Томпсон.

— Да, сэр. Я туда свернул сам, спонтанно, за три минуты до засады. Одна машина уже стояла там.

Мы оба понимали, что это значит. Слова «крот» Томпсон не произнес, просто посмотрел на меня поверх очков, тем своим взглядом, после которого слова не нужны.

— Паркер, ты и я, — сказал он. — Все. По этой линии больше никого. Ни Бэкстера, ни картотеки, ни секретарей. Хочешь что-то прогнать через базу, несешь мне на стол, я подписываю и отдаю Паркеру лично. Документы по Олриджу в сейф ко мне, копий не делать. Это понятно?

— Понятно.

— Хорошо. — Он постучал карандашом по столу. — Теперь следующий вопрос. Как мы ловим того, кто слил наемникам твой маршрут?

Я выложил то, что прокрутил ночью, лежа на спине с ноющей рукой и глядя в потолок, пока за окном светало над полем. Спокойно, по пунктам, без бумажки.

Можно дать мой новый ложный маршрут, пустить через бумаги выезд в уединенное место, куда никто на самом деле не поедет, и посмотреть, кто туда подтянется. Старый прием с подставной поездкой. Хотя после провала на Роут-50 они будут перепроверять любые сведения дважды.

Еще запустить через картотеку подложную карточку с моими ложными данными на Олриджа и смотреть, кто ее возьмет. Правда доступ к этим есть десятков человек, и среди них есть архивные техники, для которых перебор карточек рутина. Сигналов слишком много, шума еще больше.

Либо прослушка телефонов. Но для этого надо сделать много лишней работы: санкция суда, оформление бумаг, обоснование. Круг тех, кто узнает о прослушке, шире, чем круг тех кого мы собираемся прослушивать.

Томпсон слушал, постукивая карандашом. Когда я закончил, он еще постучал немного, потом положил карандаш ровно к папке.

— Много способов поймать крысу, — сказал он, — и все такие, что крыса видит мышеловку раньше, чем мы кладем туда сыр. Это называется зрелость следователя, Митчелл. Я тебя поздравляю. Лет через десять, глядишь, ты поймешь, что лучший способ поймать крысу это подождать, пока она сама высунется за чем-нибудь сладким.

— Сэр.

— Это не критика. — Он взял сигару и повертел в пальцах. — Это благоразумие. Все твои варианты вторичные. Они работают там, где противник дурак. А он у нас далеко не глуп. Противник читает наши бумаги и знает, как мы устроены. Из этого следует, что ловить его на стандартных приманках бесполезно.

— Я знаю, сэр.

— Знаешь это хорошо. Тогда придумай нестандартную ловушку. — Томпсон откинулся в кресле. — Я тебя не тороплю. Лучше неделя без приманки, чем один день с такой, какую он почует за версту. Придумаешь что-нибудь получше, приходи. Пока работай по этому Эскобару, — он имел в виду задержанного колумбийца, — пусть Дэйв его дальше раскручивает, у него с латиноамериканцами терпения больше, и пусть выведет на посредника в Майами. Это нам в любом случае пригодится.

— Понял, сэр.

Я встал, забрал свой рапорт и развернулся к двери.

И тут кое-что заметил.

На краю стола Томпсона, не в центре, где лежали папки текущих дел, а сбоку, чуть скрытая желтым конвертом с почтовым штампом окружной прокуратуры, лежала тонкая серая папка. Стандартная служебная, без грифа. На корешке от руки, чернилами, ровным канцелярским почерком было выведено:

«Уинстон, Г. несч. случай, 3 янв.»

Третье января. Позавчера.

Я не остановился, продолжил движение к двери, но глаз уже зацепился за деталь. Из-под папки выглядывал краешек листка, распечатка, явно банковская, с колонками цифр и шапкой.

И в этой шапке, там, где обычно стоит банк-отправитель, проступали три буквы, которые я уже видел в прошлом году в деле Агилеры.

«Каррибиен Трейд Бэнк». Майами. Тот самый, через который шли мексиканские деньги Стэнтона, и тот же адрес на Бэй-стрит в Нассау, на котором оборвалась ниточка по той схеме.

Я остановился и повернулся обратно к столу.

— Сэр. Вот эта папка.

Томпсон проследил взглядом, куда я смотрю.

— Это не ваше дело, Митчелл. — Он сказал это ровно, не повышая голоса. — Совсем не ваше. Уголовный отдел округа. Они закрыли за его шесть часов, мне принесли копию по знакомству, я обещал глянуть на досуге и забыл.

— Я знаю этот банк, сэр.

Томпсон долго смотрел на меня. Потом, не открывая папки, взял ее и положил передо мной на край стола.

— Генри Уинстон, сорок один год, — сказал он. — Бухгалтер. Работал в Комитете по переизбранию президента, это та самая контора, вокруг которой сейчас крутится Уотергейт. Внутренний аудит финансовых потоков. Тихая должность, бумаги, цифры. Жил в Чеви-Чейзе. В ночь на Новый год жена нашла его утром у подножия лестницы в собственном доме. Перелом основания черепа, шейный позвонок. Уровень алкоголя в крови ноль. Окружная полиция приехала, посмотрела на узкую крутую лестницу, полированные перила, отсутствие признаков борьбы и закрыла как бытовой несчастный случай. Шесть часов от приезда до закрытия. Все по форме.

Я открыл папку.

Два листа полицейского протокола, чистого, без помарок. Фотография с места, крутая узкая лестница на второй этаж, ковровая дорожка посередине, перила из светлого дерева, у нижней ступеньки очерчено мелом положение тела. И за двумя листами протокола, вложенная без бирки, описи и отметки «изъято в ходе осмотра» — банковская распечатка, явно снятая с рабочего стола покойного.

В шапке написано: «Каррибиен Трейд Бэнк, Майами, Флорида. Движение по транзитному счету 7–7142-Н». Колонки сумм, дат, шифров. Дата последней операции двадцать восьмое декабря.

Я закрыл папку.

— Дайте мне это дело, сэр.

Томпсон смотрел на меня поверх очков.

— Зачем?

Я мог бы напомнить ему сейчас про Агилеру, Бэй-стрит в Нассау и адрес, который промелькнул в мексиканской схеме, про слово «Реестр», которое тогда первый раз прозвучало вслух из уст человека на той стороне стола.

Мог бы рассказать про то, что эти три буквы в шапке распечатки сегодня впервые легли в общий узор не как догадка, а как факт на бумаге, на чужом столе, рядом с протоколом о свежем трупе.

Но я уже знал, что Томпсон ответит, если я начну объяснять. Нет оснований объединять, нет юрисдикции, это округ Колумбия, не наше дело, нет ничего, кроме совпадения трех букв на распечатке. И будет прав.

Поэтому я сказал коротко:

— Интуиция, сэр.

Томпсон все также смотрел на меня.

— Интуиция, — повторил он. — Прекрасно. Вчера у нас в Бюро было два хороших специалиста по криминалистике, ты и Чен. Сегодня, выходит есть один криминалист и один медиум. Анна Хеннингс просила прислать ей кого-нибудь предсказывать выигрышные номера в «Мэриленд Лотери», у нее зять без работы. Может, тебя одолжим?

— Сэр.

— Митчелл. — Он наконец не выдержал и улыбнулся уголком рта. — Ты на меня не обижайся. Я не против интуиции. Я против того, чтобы агент с простреленной рукой, утечкой в собственном отделе и одним из самых сложных серийных дел в моей карьере вешал на себя еще одно дело, потому что у него зачесалось за ухом. У тебя сейчас, между прочим, по графику пять дел как минимум. Тебя на сколько хватит?

— На эту папку хватит, сэр.

Он смотрел на меня еще мгновение. Потом взял карандаш, трижды постучал им по столу и подвинул папку ко мне через стол.

— Неделя, — сказал он. — Если через неделю у тебя не будет ничего, кроме интуиции и совпадения трех букв, папка уйдет в архив округа, и я больше про нее никогда не услышу. Если что-то накопаешь, придешь и доложишь, и тогда решим, забираем ли мы это себе как федеральное.