Рутинная проверка по факту смерти сотрудника, бумага у секретаря, время согласовано через приемную. Здание на углу Пенсильвания-авеню и Семнадцатой стояло как обычное конторское заведение.

Никаких пикетов снаружи, никаких журналистов, выборы кончились в ноябре, страсти улеглись. Но что-то в воздухе на этажах все равно ощущалось, суховатая собранность, какая бывает в учреждениях, где люди знают, что под ними горит пол, и стараются ходить тихо.

Меня принял Рональд Стивенс, куратор финансового отдела, прямой начальник покойного. Лет пятидесяти трех, костюм «Брукс Бразерс» темно-синего цвета, рубашка с тугим воротничком, галстук-регата в синюю диагональную полоску.

Седеющие волосы аккуратно зачесаны назад, на манжетах золотые запонки. На стене за его спиной фотография в рамке, Никсон жмет Стивенсу руку на инаугурации шестьдесят девятого года, оба улыбаются, фотограф поймал тот выверенный кадр, который потом надолго вешают на стену.

Стивенс был человек с улыбчивым любезным лицом. Он сел напротив меня, сложил кисти рук на столе одна на другую, и улыбка у него была ровная, печальная и точно дозированная.

— Ужасная история, — сказал он. — Генри был лучший. Методичный, надежный. Мы все потрясены.

Я задал простые вопросы.

Как работал Уинстон. Не было ли служебных претензий. Не казался ли в последние недели подавленным. Не упоминал ли о каких-либо проблемах.

Стивенс отвечал ровно, без пауз, без «гм» и «э-э» или характерной для живой речи запинки. Он отвечал как по нотам, когда вопросы и ответы заранее проиграны в голове в нужном порядке. Человек подготовился к разговору.

Я не давил. Записывал в блокнот короткие пометки.

Дал ему отговорить весь свой подготовленный текст, про надежность, потерю для отдела, похороны в среду и про вдову, которой комитет окажет всемерную поддержку.

Через двадцать минут я закрыл блокнот, встал и поблагодарил его. Он встал тоже, проводил меня до двери.

И уже у дверного косяка, надевая пальто, как бы между прочим, словно только что вспомнил, в лучших традициях Коломбо, я сказал:

— Да, мистер Стивенс. Чуть было не забыл уточнить. «Голден Стейт Сервисиз», это его вы обсуждали с Генри за день до его смерти? У него в ежедневнике помечен ваш разговор.

Это был тот самый, едва уловимый момент ради которого я сюда и пришел.

Большинство людей в такой ситуации отвечают сразу, да, помню, Уинстон тогда нашел странный счет, я ему объяснил что это за клиент, проверили, все в порядке. Либо он скажет первый раз слышу, что за компания.

Любой нормальный ответ будет мгновенный.

Стивенс на долю секунды остановился. Совсем чуть-чуть. Не пауза, скорее тончайшая задержка в моторике. Рука, теребившая запонку рукава, на одну неровную миллисекунду сбилась с ритма.

Правда лицо не дрогнуло. Голос остался ровным:

— «Голден Стейт»? — Он чуть приподнял брови, изображая будто отчаянно вспоминает. — Нет, не помню такой компании. Может, Генри что-то записал, я не знаю. У нас много контрагентов.

— Конечно, — сказал я. — Простите за беспокойство. Спасибо за уделенное время, сэр.

— Не за что, не за что.

В лифте я ехал один. Латунные двери закрылись, и кабина пошла вниз с легким гудением.

Стивенс знал «Голден Стейт». Знал отлично, заминка появилась именно на этом слове, а не на дате и не на имени Уинстона.

Явно знал больше, чем хотел показать. Это было видно по тому, что именно он не помнил, он вовсе не посмотрел на меня с недоумением, а уверенно отрицал, продолжая улыбаться.

Теперь я не сомневался, что Уинстон сделал запрос наверх, Стивенс ему сказал приказал ему забыть эту историю, что Уинстон и сделал. А потом подчеркнул дважды в блокноте, а через двое суток балясина на двенадцатой ступени якобы предательски поддалась под его рукой.

В лифте я подумал и о другом. Стивенс куратор финансов комитета по переизбранию.

В эти месяцы, когда вокруг этого комитета закручивается вся Уотергейтская спираль, человек на этой должности находится в эпицентре идеального шторма. Ну либо рядом с эпицентром.

Если в «Голден Стейт» открыт счет Реестра, в чем я уже почти не сомневался, и Стивенс об этом знает, то интересы Реестра и скандал Уотергейта в каком-то месте пересекаются. Не обязательно совпадают, не обязательно Реестр полностью замешан в этом, но пересекаются точно.

Потому что суета вокруг взлома штаб-квартиры демократов сейчас для всех в этом здании, включая Стивенса это естественная дымовая завеса, за которой удобно прятать собственные счета. Может быть, это пересечение случайное, Реестр просто воспользовался удобной обстановкой.

А может, и нет. Может, Реестр приложил руку к самому Уотергейту, не он его организовал, но кто-то из его людей приложил руку, их уши торчали отовсюду. Правда я пока сказать не мог точно. Но запомнил все это.

Лифт остановился на первом этаже, двери разошлись. Я вышел в вестибюль, миновал охранника с белой кобурой на ремне, толкнул стеклянную дверь и оказался на Пенсильвания-авеню.

На углу в газетном лотке увидел «Вашингтон пост». На первой полосе крупными буквами очередной заголовок про слушания, показания свидетелей и деньги комитета. Уотергейт шел своим чередом.

Тем же вечером я позвонил Брэдшоу.

Не из офиса. Я доехал до М-стрит в Джорджтауне, оставил «Фэрлейн» у бордюра и пошел в обычный телефонный автомат на углу.

Стеклянная кабина «Белл», полочка, аппарат с диском. Из таких автоматов сейчас звонит весь Вашингтон, кому надо что сказать без записи.

Брэдшоу старый знакомый, из отдела Бюро в Майами. Я знал его еще по делу Агилеры в ноябре, когда я расследовал то дело по мексиканским наркоторговцам и колумбийскому галстуку для капитана траулера.

Он был из старой школы медленный, обстоятельный, внешне строгий, по существу гибкий. Соглашался помогать по неофициальным каналам, если просили вежливо и понятно зачем.

Я кинул пригоршню монет в щель оператора и продиктовал номер. Брэдшоу взял трубку после третьего гудка.

— Это Митчелл, — сказал я. — Не отвлекаю?

— Привет старина. — На той стороне трубки послышался щелчок зажигалки. — Знаешь, я тут как раз думал, почему ты молчишь уже больше двух месяцев. Даже стало как-то тревожно.

— Ну так у тебя и должно быть. — Я понизил голос, хоть на улице у автомата никого не было. — Мне нужна услуга. По неофициальной линии. «Каррибиен Трейд Бэнк». Транзитный счет семь-семь-один-четыре-два-Н. Все, что можно достать на него, на кого открыт, кто учредители, движение средств, конечные получатели. И не через картотеку, или официальный запрос, а лучше подключи тех твоих знакомых, которых ты использовал в прошлый раз.

Брэдшоу помолчал. Я слышал, как он медленно выдохнул дым.

— Это связано с тем, что было у нас в ноябре? — спросил он наконец. — С тем мексиканским траулером?

— Возможно. Похоже, что да. Но мне нужно подтвердить кое-что.

— Митчелл, ты в курсе, что вокруг этого банка сейчас и без тебя кружат гиены? Уотергейт. Газетчики уже неделю кричат, что отмывочные схемы комитета ведут к Майами и Багамы. Лезть в этот же банк сейчас с другой стороны — это…

— Я понимаю, — сказал я. — Поэтому и звоню из автомата. И прошу тебя не действовать через картотеку. Только через знакомых. Не подставляй шею под удар топора.

Брэдшоу помолчал.

— Насколько это срочно?

— Это надо было сделать еще вчера.

— Хорошо. — Он снова выпустил дым в трубку. — Перезвони мне на этот же автомат завтра, в семь вечера. У меня есть один человек в отделе валютного контроля, он посмотрит по дружбе. Только, Митчелл. Если ты ко мне с этим обратился сейчас, значит у тебя там что-то всплыло еще это уже не прошлогодняя мексиканская история, верно?

— Так и есть.

— Тогда я тебя попрошу только об одном. Будь осторожен.

— Учту.

Я повесил трубку, постоял в кабине секунду, глядя на проезжавшие по М-стрит фары. Потом пошел к машине.