На стене календарь за семьдесят третий год, открытый на январе, с расчерченными квадратами дней.

На столе аккуратные стопки бумаг, каждая подписана карандашом на маленьком ярлычке: «к оплате», «отчеты за ноябрь», «налоговая», «личное». Уинстон был из тех людей, у которых все на своем месте.

Каждый листок знает свое место с того момента, как лег на стол. Такой порядок выдает определенный склад ума, методичный, дисциплинированный, склонный замечать мелкие несоответствия.

Тот склад ума, из которого получаются хорошие бухгалтеры внутреннего аудита и очень опасные свидетели.

Я открыл нижний ящик стола.

Там лежала конторская книга, стандартная «Нэшнл 56–231», в синей коленкоровой обложке, какими пользовались бухгалтеры по всей стране. Личный рабочий журнал.

Не служебный, тот остался в комитете, а его собственный, домашняя копия, для подстраховки.

Я открыл на последних страницах.

Аккуратный мелкий почерк, четкий, без помарок, черной шариковой ручкой «Паркер 45». Колонки дат, краткие пометки.

Дисциплина, доведенная до автоматизма. Я просмотрел декабрь, там была рутина, проводки, согласования, контрагенты комитета. Перешел на январь.

Одна из последних записей в самом начале месяца:

«CTB, счет 7–7142-Н. „Голден Стейт Сервисиз“. Нет в реестре контрагентов. Запрос Стивенсу, вн. почта».

«Каррибиен Трейд Бэнк», транзитный счет, фирма с названием, от которой за милю веет Калифорнией, но не отмеченная среди утвержденных подрядчиков комитета. Уинстон заметил ее при сверке и сразу, в тот же день, отправил служебный запрос своему куратору, Стивенсу, через внутреннюю почту.

Дальше запись покороче: «Стивенс разговор. Дело закрыто». Последнее слово подчеркнуто два раза.

Резкие черты, ручка вдавливалась в бумагу сильнее обычного, сразу видно, что это сделано резким и твердым прочерком пера. У человека, который ведет журнал ровно и аккуратно три года подряд, такое подчеркивание не случайно.

Оно означает, что ему приказали закрыть это дело и отойти в сторону, он так и сделал для отчетности. Но для себя пометил, что тут что-то нечисто.

Через пару дней после этой записи о том что «дело закрыто», Уинстон спустился ночью на кухню и упал с лестницы.

Я перелистнул назад, проверил еще раз. Записей по «Голден Стейт» больше не было. Дальше уже девственная чистота.

Вот только эта чистота, как я почуял, ровно в это же время, в начале января, наверняка как-то вписалась та самая история, о которой в последние месяцы говорила вся Америка. В декабре только что закончились слушания по Уотергейту.

Взлом штаб-квартиры демократов в июне семьдесят второго, пятеро арестованных в комплексе, ниточки от них вели куда-то в комитет по переизбранию. Газета «Вашингтон пост» каждую неделю печатала новые имена.

По всему городу суета, у всех нервы, все пишут бумаги, что-то сжигают или прячут, заметают следы. Никто не смотрит на тихих бухгалтеров.

Все смотрят на политиков. Идеальная декорация, пока пресса и следствие приковано к Уотергейту, у того, кто сидит в финансовой машинерии комитета, появляется удобное время вычистить лишние счета.

И вот один такой счет заметил методичный человек по фамилии Уинстон, направил служебную записку наверх, и всего через двое суток лежал у подножия собственной лестницы со сломанной шеей.

Я уже собирался закрыть журнал и сунуть его в портфель, когда взгляд зацепился за запись чуть выше.

Она была написана до последней записи. Между служебной отметкой о запросе Стивенсу и записью о разговоре с ним. В тот же день, когда Уинстон уже сделал запрос наверх и ждал ответа. В промежутке между «я отправил» и «мне велели закрыть».

Запись была короткая и странная на фоне всех остальных. Не служебная пометка, не контрагент, не дата платежа.

Семизначный номер телефона. И рядом, без пояснения, без должности, без названия конторы, две буквы.

Ф. М.

И все.

Это разительно выбивалось из стиля журнала. Уинстон везде писал полно: «Стивенс разговор», «отчет за декабрь в архив», «налоговая, форма 1099».

А тут одни инициалы и номер, как пишут, когда не хотят оставлять на бумаге имя. Так делают люди, уже почуявшие, что игра идет не по правилам, и инстинктивно начинающие шифроваться.

Не из шпионских игр, а из той осторожности, которая просыпается у методичного человека сама собой, когда он чувствует, что этот журнал в один прекрасный день может оказаться не у него.

Я переписал номер себе в блокнот.

Затем сфотографировал страницы журнала, лист за листом, на «Никон». Только потом спустился к Кэрол.

— Кэрол. Я бы хотел забрать рабочую книгу Генри. Как личное имущество покойного. Я выпишу вам расписку, верну в сохранности.

Она кивнула, не глядя. Расписку я ей написал на обычном листе из его же стола, писать на бланке Бюро у меня сегодня не было прав. Она расписалась внизу, и я убрал журнал в портфель.

На прощание у двери я еще раз напомнил ей:

— Страховой агент. Я был у вас по полису. Если спросит, неважно кто, любой человек.

— Я поняла.

Дверь закрылась за мной. Венок из остролиста чуть качнулся.

С Ф. М. я разобрался сразу, пока ехал по Капитол-Хилл, остановился у автомата на углу М-стрит, я его давно подметил. Кинул монету, набрал семь цифр из записи Уинстона.

— «Вашингтон пост», добрый день, — отозвался женский голос. — Чем могу помочь?

Я молча положил трубку.

Постоял секунду в кабине. «Вашингтон пост».

Это номер газеты, которая уже полгода публикует на первых полосах историю Уотергейта. Бухгалтер из Комитета по переизбранию записал номер редакции за день до того, как Стивенс велел ему закрыть тему.

Я снова бросил монету, набрал тот же номер.

— Добрый день, соедините, пожалуйста, с отделом политики.

Щелчок, гудок переключения, потом послышался второй голос, помоложе:

— Отдел политики, слушаю.

— Здравствуйте. Не могли бы вы переключить меня на корреспондента, фамилия начинается на М, имя на Ф? Запамятовал полностью, нужно по работе.

Короткая пауза. Возможно, в редакции уже привыкли к таким звонкам, анонимные источники, шифрованные просьбы, нерешительные люди, которые забыли половину имени от волнения. Возможно, парень на той стороне просто сверился со списком.

— Френк Маккей? — спросил он.

— Он самый.

— Сейчас соединю. Минуту.

Я повесил трубку, не дожидаясь Маккея. Мне сейчас не нужен разговор с ним, мне нужно было только имя.

Френк Маккей. Я постоял в кабине еще секунду, перебирая в памяти.

Это имя я знал по заголовкам. Маккей был один из репортеров «Поста», что разрабатывали тему денежных потоков Комитета по переизбранию.

Не Бернстайн и не Вудворд, не первые перья этой истории, но рядом, чуть в стороне, копающий собственную линию, финансовую. Из второго эшелона, из тех, к кому приходят люди, когда боятся идти к звездам редакции.

Уинстон, методичный бухгалтер, нашел странный счет, отправил запрос наверх и, видимо, в этот же день записал на полях своего личного журнала телефон Маккея и его инициалы. Один день между находкой и шифрованной записью.

На следующий день Стивенс приказал ему закрыть дело. А через двое суток он лежал у нижней ступени лестницы с переломанной шеей.

Связался ли он с Маккеем? Успел ли передать что-нибудь, кроме инициалов на бумаге? Или только думал об этом, держал номер на всякий случай, как держат адрес запасного выхода?

Об этом записи ничего не сказали.

Но теперь связующее звено лежало передо мной. Если кто-то в редакции «Поста» в эти дни уже знал хоть что-то про «Голден Стейт» или про CTB, то это был Маккей. А если нет, то Уинстон собирался ему рассказать, и возможно именно поэтому неизвестный недоброжелатель открутил болт на двенадцатой ступени.

Я закрыл блокнот и вышел из кабины, подняв воротник.

В Комитет по переизбранию я пришел во второй половине того же дня. Уже официально с удостоверением Бюро.