Семь дюбелей по дуге в дальней стене. Шнур между ними натянут, замкнут полностью на этот раз, ни одного оборванного конца. Они учли ошибку с подвалом и с магазином.

Латынь дорожной краской на левой стене: DEO SOLI INVICTO MITHRAE. Знакомая строка. На правой, отдельно: NAMA SEBESIO.

Священное приветствие, обращение братьев друг к другу, тот самый «нама», который я разбирал с Фарреллом в Смитсоновском институте по фотографиям Корвина.

Я подошел ближе к буквам. Достал фонарик «Эвереди», подсветил вплотную.

Тот же трафарет? Нет. Похожий, в три дюйма высотой, ровный, но «А» в слове TACUISSET у Принса я помнил по фотографиям, там засечки были более мягкие, скругленные.

Здесь засечки острее, в треугольник. Трафарет другой. Новый. Это делала чужая рука и другим инструментом.

Это уже подсказка. У них есть несколько групп, делающих ритуал по описанию.

В круге света на помосте лежал человек.

Дэниел Форрест. Сорок четыре года. Темно-синий костюм «Хикки Фриман», шерстяная ткань хорошего пошива, заметная по тому, как мягко легли складки на лацканах.

Галстук в темно-бордовую полоску, ослаблен у воротника на узле, но не развязан. Сорочка белая, выходные запонки на манжетах золотые, с инициалами «Д. Ф.». Туфли «Аллен Эдмондс», свежевычищенные, на подошвах ни царапины, он не пришел сюда сам, его принесли.

Лежал на спине. Руки разведены и привязаны к поперечным трубам тем же тонким льняным шнуром, что у Корвина и Принса.

Узлы такие же, я узнал их сразу, не подходя ближе, по тому, как лежали витки. Римский военный узел, тот самый, который описал Ройтер в журнале и который Олридж изучал по оригиналу.

Связано на этот раз ровно, грамотно, профессионально, без учебных огрехов. Кто-то в этой группе хорошо вязал. Молодец возьми с полки пирожок…

Голова откинута набок. Под затылком, на досках настила и на боковой трубе, темнело пятно, засохшая кровь, но видно, что основная часть пролилась не здесь.

На лбу ни капли. У Корвина и Принса кровь вытекла иначе, и сами лица были другие.

Лицо Форреста мертвое, восковое, неподвижное, но без той гримасы, какая бывает у человека, умершего в мучениях. Глаза закрыты, рот наоборот слегка открыт, и в там что-то блеснуло.

Я подошел вплотную. Чен уже поднялся ко мне со своей сумкой.

— Был мертв, когда положили, — сказал Чен, прежде чем я спросил. — Это видно по затылку, я только посмотрел сверху. Сильный удар тупым предметом, закрытая травма черепа, ему пробили заднюю часть головы одним ударом. — Он провел ладонью на расстоянии над головой Форреста, не касаясь его. — Здесь его уже не убивали. Привезли, положили на помост. Обвязали, прижгли клеймо, и оно сделано после смерти, реакции тканей нет. — Чен поднял на меня взгляд. — Это не как у первых двух. Тех двоих, особенно Принса, убили по плану, они мучились перед смертью. Этого просто оформили в готовом виде.

— Они спешили, — сказал я.

— Похоже на то.

Чен взял пинцет и осторожно, поддерживая нижнюю челюсть Форреста бумагой, чтоб не нарушить положение, вытянул из приоткрытого рта монету. Положил мне на ладонь, в чистый пакет «Зиплок», на белый картон.

Я посмотрел. Монета медная, позеленевшая по гурту. Тяжелее, чем денарий. Я повернул ее на ладони и поднес ближе к фонарику.

Это не денарий.

Тетрадрахма, большая греческая монета, в полтора раза тяжелее и крупнее римского денария. Эпоха не та, другой период, иная цивилизация.

У Корвина во рту был римский денарий Траяна, точно соответствовавший культу Митры. Это поздняя империя, эпоха, когда митреумы стояли в каждом гарнизонном городе.

У Форреста изо рта выпала греческая монета классического периода, на полтысячи лет раньше Митры, принадлежащая иной культурной системе. Тот, кто это положил, знал, что по ритуалу должна быть древняя монета.

Но не знал, какая именно. Видел общий принцип, не разобрался в деталях.

— Поздравляю, — тихо сказал я Чену. — У нас вторая команда. Они работают по описанию, но не понимают смысл.

— Это плохо или хорошо? — спросил Дэйв из-за моего плеча.

— И то, и другое.

Я еще раз склонился над телом. Расстегнул верхнюю пуговицу пиджака, отметив что он не разрезан как у Корвина и Принса, его не вскрывали ножом, а просто застегнули поверх клейма.

Под рубашкой, на правой стороне груди темнело клеймо. Скорпион, но не такой, как у Корвина.

Контур чище, но рисунок упрощен, клешни короче, хвост загнут не туда. Другое тавро возможно, отлитое по тому же образцу мастером, не видевшим оригинала.

Скорпион. Третья ступень?

Нет, скорпион это другое. Я вспомнил все что читал по культу Митра.

По системе митраистской иерархии скорпион это символ Перса, шестой ступени, или иногда атрибут самого Митры в тавроктонии, на изображениях, где Митра колет быка, а скорпион подбирается к гениталиям жертвенного животного снизу.

Здесь, у Корвина, скорпион означал саму идею жертвоприношения, а не уровень жертвы. Чтоб узнать ступень посвящения Форреста, надо перевернуть его.

— Помоги, — сказал я Чену. — Аккуратно. По одному развязываем веревку с правой кисти, отворачиваем плечо, смотрим спину под пиджаком, потом возвращаем на место.

Чен распустил один узел. Мы вдвоем приподняли плечо ровно настолько, чтоб увидеть спину пиджака между лопатками.

Мелом, печатными буквами, ровно, тем же почерком, что у Корвина и Принса было написано:

MILES.

Воин. Третья ступень. Выше Ворона Корвина и неинициированного свидетеля Принса.

Форрест был «солдат», посвященный, прошедший начальный круг. Тот, кому уже доверяли. Знал он соответственно больше Корвина, и его убрали именно поэтому.

Я выпрямился.

— Третья ступень, — сказал я Дэйву. — Он знал больше предыдущих. Значит, был опаснее для них.

— И при этом не та монета, — заметил Дэйв. — Это не денарий.

— Да, это другой культурный период. Они спешили. Им надо было сделать это быстро. Форрест что-то сделал прямо сейчас, его пришлось убрать раньше времени и они провели ритуал кое-как.

Я повернулся к Чену.

— Хлорка. Возьми образцы с трех точек.

Чен кивнул и пошел за стеклянными флаконами «Уилер». Они у него стояли в ящике с заранее запечатанными парафиновыми пробками.

Я обошел помост. Вокруг каждой опоры, как и в Фогги-Боттоме, бетон пола обработан хлорным концентратом, светлые чистые пятна на грязной серой поверхности. Узор работы тот же, и марка хлорки, Чен подтвердит, но я уже не сомневался, та же армейская «Хай-Тест». Они снова знали, что стирать.

Но не везде они работали одинаково чисто. Я подвел фонарик сбоку, под низким углом.

Пятна разного оттенка.

Вокруг трех опор сухой, белесый, чистый цемент, отбеленный давно высохшим раствором. Видно, что работали тщательно, не торопясь, прошлись щеткой, дали высохнуть, может быть, протерли еще раз.

У четвертой опоры, той, что в дальнем правом углу, пятно темнее, чуть желтее, и видны легкие потеки. Словно концентрат лили из бутыли неровно и не успели потом разогнать как следует.

Цемент в этом месте поглотил раствор частично, остальное скатилось каплями и засохло пятнами. Торопливая работа.

И еще одно место у самого порога помещения, где начинался помост. Здесь хлорной обработки не было вовсе.

Просто подметено, видны следы веника, но без раствора. Веник плохо взял всю пыль, и я разглядел в углу крошку, у самой ножки, под опорой помоста.

Маленькую, тонкую крошку белого порошка, не цементную. Я тоже собрал ее в пакет.

— Чен. Три образца с разных пятен. Помечай номерами, будем исследовать разницу.

Чен соскреб шпателем три пробы с трех чистых пятен в три разных флакона «Уилер», подписал номера, оплавил пробки парафином от свечки, которую тут же зажег от зажигалки. Сложил в ящик.

— Что ты ищешь? — спросил он негромко.

— Порядок, — сказал я. — Если на трех пятнах разная концентрация остаточного хлора и глубина проникновения в цемент, я смогу установить, в каком порядке они их обрабатывали и через какой период времени. Этого никто из них не учел, когда они подчищали следы.