Сам процесс создания подделки занимал несколько часов при условии, что я не торопился, но перед этим нужно было потратить часов двадцать, чтобы все спроектировать.
Впрочем, торопиться тоже было нельзя. «Густота» чернил маны, необходимая для того, чтобы без главного питающего контура, который усложнил бы проектирование на порядок или два, подделка продержалась двадцать дней, была близка к максимальной, и, не подождав достаточно между попытками, я бы только все испортил.
Лавка давала схему: тонкие светящиеся линии на поверхности заготовки, точный рисунок маноконтура, но она не могла придумывать новые контуры из головы. Сначала их надо было разработать.
А затем начиналась работа уже не для мозга, а для рук. Моей задачей была провести пером ровно по этим линиям, не раньше и не позже, не отрываясь в ключевых точках.
Жидкая мана схватывалась мгновенно и необратимо, и любое отклонение превращало артефакт в хлам еще на столе. Первые два раза я испортил заготовки именно так: дрогнула рука на переходе между двумя контурными ветвями.
На третий раз все легло правильно.
Лавка осмотрела результат и сообщила, что по внешнему фону и ощущению предмет неотличим от оригинала. Срок жизни контуров — двадцать дней, плюс-минус день в зависимости от условий хранения. После этого мана рассыплется без следа, и в руках у покупателя окажется красивая безделушка, которая ничего не делает.
Всего мне нужно было ориентировочно семь штук. Разумеется, семь разных.
Илья заглянул в кабинет около полудня третьего дня моих усилий, вскоре после завершения первой подделки, посмотрел на стол, на открытую чернильницу, на проект на бумаге в нескольких проекциях с нанесенными линиями, на стопку справочников.
— Что это? — с энтузиазмом спросил он.
Я объяснил в общих чертах, не отрываясь от чертежа. Он немного помялся в дверях, потом сказал:
— Я помню некоторые схемы военной артефакторики из архива. Я не решился их забрать с собой, но запомнил.
Я повернулся к нему.
— Ты… что сделал?
Я бы удивился меньше, если бы он сказал, что сможет по памяти перечислить все артефакты в торговом зале с тем, на каких полках они стоят и как выглядят.
Манаконтуры, разумеется, строились по определенным законам, и это облегчало процесс в какой-то степени. Но полностью зафиксировать всю структуру в памяти, с каждым изгибом, каждым узлом, каждой фокусной точкой…
— Запомнил, — на его лице в ответ на мою реакцию отпечалась гордость. Ну, собственно, имел полное право. Действительно гений. — Там есть несколько интересных конструктивных решений. Если нужно разнообразие в образцах, я мог бы показать.
— Что именно?
— Например, двухконтурный стабилизатор частот.
Двухконтурный стабилизатор. Редкий, не производившийся несколько десятилетий. Коллекционер купит такое не задумываясь, особенно если ему скажут, что это военный образец и что продается без разглашения.
— Покажи, — сказал я.
Илья засел за чистые листы и со второго раза (первый лист он испортил, просто не до конца поняв, как работают трехплоскостные проекции), начертил мне невероятно сложный, похожий по форме на череп чужого, контур. Я попросил Лавку запомнить образ, и она запомнила сразу.
В итоге три из семи подделок получили в своей основе военные схемы. Остальные четыре были стандартными, но редкими вещами, которые правдоподобно объяснялись как незарегистрированные остатки чьих-то частных коллекций.
Борис Игнатьевич пришел на четвертый день отсчета до большого аукциона. Невысокий, с аккуратными усами и видом человека, которого только что умеренно оскорбили, но он еще не решил, что с этим делать.
Он положил шляпу на прилавок.
— Воронов, ко мне давеча заходил человек из «Артефактории». Говорил, что у вас проблемы с лицензиями и что вы торгуете краденым. Предлагал переманить.
— Что именно предлагал? — поинтересовался я.
— Двадцать процентов скидку на следующую покупку. Обещал подобрать замену всему, что я беру у вас.
Я посмотрел на него. Борис Игнатьевич купил у меня три предмета за последний месяц, не считая множества расходников, каждый раз без проблем и без лишних слов.
— Вы пришли рассказать мне или попрощаться?
— Рассказать. — Он взял шляпу. — Скидка меня не интересует, а человек из «Артефактории» был груб. Ситуация понятна, я слышал кое-что и от других. Если нужна какая-нибудь помощь, скажите.
Я помолчал секунду.
— Возможно, понадобится одна небольшая услуга.
Я рассказал ему достаточно: о Савельеве, о незарегистрированном товаре, о том, что я намерен с этим разобраться. Борис Игнатьевич выслушал внимательно, не перебивал, потом поставил шляпу обратно на прилавок и сложил руки.
— Я должен что-нибудь купить там?
— Наоборот, продать. Договоритесь о встрече, скажите, что их человек вас убедил и вы, в честь смены лавки для закупок хотите продать один из предметов своей коллекции. — Я вынул первую подделку, завернутую в суконную тряпку. — Скажете, что хотите сбыть, хорошая цена, но без деклараций.
Борис Игнатьевич взял сверток, подержал в руках, убрал в карман.
— А что это вообще?
Я объяснил, какими свойствами (временно) обладает подделка.
— Он не задекларирует?
— При его долгах, скорее всего, нет, — ответил я.
— Хорошо.
Спустя пару дней Борис Игнатьевич пришел ко мне с чеком. Вряд ли Савельев заплатил ему так, скорее Борис Игнатьевич положил деньги в банк на свой счет, а ему выдал одну бумажку чека.
Вторая подделка — предложенный Ильей двухконтурный стабилизатор — ушла через клиента Вольского. Спустя день я получил подтверждение в виде пачки наличности. Савельев вторую подделку тоже выкупил без проблем.
Шум в торговом зале я услышал в пятницу вечером, когда заканчивал третью подделку.
Бросать ее на середине было нельзя. Я закончил последнюю линию, закрыл чернильницу и вышел.
В торговом зале стояли двое. Один держал Сему за воротник, не добившись никакого результата, потому что Сема стоял как столб. Второй что-то кричал Асе: что у них в руках поддельный артефакт, что они пришли получить свое и что, если не получат, пойдут в стражу.
Кричавший вдруг замолчал на полуслове, уставился в пространство перед собой остекленевшим взглядом и медленно опустился на пол, держась за уши. Явно постаралась Лиза, но на этот раз она не стала никого душить, а решила вопрос более гуманно.
Второй отпустил Сему и попятился к двери. Почти сразу же и второй пришел в себя, устремившись бежать, едва не сбив с ног напарника. Сема придержал им дверь.
Я подошел к портрету и поблагодарил.
— Спасибо за аккуратность.
Она сделала маленький реверанс и вернулась в обычную позу.
Ася стояла у прилавка, руки за спиной. Синего пламени на ладони не было: она не вмешивалась. Правильное решение при нынешних обстоятельствах.
— Что они хотели? — спросил я.
— Возврат денег за артефакт. Говорили, что купили его здесь и что он не работает. — Она помолчала. — Но такого артефакта у нас не было, и их здесь никогда не было, я бы таких запомнила.
Понятно. Савельев, не угомонившись, нашел людей, согласившихся разыграть роли.
Лавка разбудила меня в половине третьего еще спустя пару дней тихим теплом в правую руку, в которой лежали карманные часы. Что случилось, она не сказала. Так что по ее просьбе я просто встал и пошел на кухню, встав к окну.
Трое стояли на набережной. Один замахивался. Судя по всему, они кидались камнями в окна лавки уже какое-то время. И кинули еще раза три, прежде чем очередной камень, ударив в стекло, отскочил и попал кинувшему прямо в лоб.
Тот сел на мостовую. Второй бросил свой, тот ушел рикошетом в воду канала. Третий постоял, посмотрел на происходящее и, что-то сказал, и они, подняв травмированного, ушли.
Я хмыкнул. Стекла были частью Лавки. Разбить их было не проще, чем разбить гранит набережной. Я вернулся в постель, похвалил Лавку и пожелал ей еще раз спокойной ночи.
